Аккуратно вложив исписанные листки в конверт, я заклеил его, надписал, куда и кому, вложил между страниц старой газеты, сунул в портфель…
— Всё! — выдохнул, стягивая перчатки, и тут же фыркнул, кривя губы: — Ага, «всё»… А доставка? Это тебе не теоремы щёлкать… Бли-ин!
Стрелки часов совестили меня, указывая на опоздание.
Котлету я заглотил, аки питон. Плюхнул в стакан загустевшее какао со сгущенкой, бешено заработал ложечкой… Выпил половину, обжигаясь, и побежал в школу.
* * *
Легкий морозец не навевал мыслей о близости весны, зато бодрил, придавая мне ускорения. Оскальзываясь на ледяных корочках, я одолел последний поворот… В пределы школы ворвался под веселый дребезг звонка. Опоздал!
«Еще эта дурацкая сменка… — нервозно пыхтел я, переобуваясь. — Напридумывают… Ч-чёрт…»
Из раздевалки я скакал через две ступеньки — «вверх, вверх, до самых высот»! — и лишь в затихшем коридоре сбавил шаг, отдуваясь. Наскоро перебрав варианты уважительных причин, гордо отринул их все.
«Покаюсь! — дернул губами в улыбке. — Ибо тяжек грех опоздания, и не отпустить его… Не… Первым уроком у нас — математика, Биссектриса простит…» — юркие мыслишки шмыгали в голове, не ведая стыда.
Перекладывая портфель из руки в руку, я наскоро пригладил растрепанные волосы, всё круче задирая бровь. Шум и галдеж, что неслись из 10-го «А», различались ясно, но запоздалое удивление настигло меня лишь в тот момент, когда Женя выглянула из-за приоткрытой двери, и тут же скрылась, громко пища: «Идёт, идёт!»
Выдохнув, я храбро шагнул в класс. Все чинно сидели на своих местах и, как птицы в стае, разом обернулись ко мне, странно улыбаясь или сдержанно хихикая. А Светлана Павловна замерла у доски в позе дирижера, чуть вскинув руки.
— Три-четыре! — энергично скомандовала она.
И десятый «А» дружно грянул:
— Поз-дра-вляем! Поз-дра-вляем!
Мое ошеломление было столь велико, что висок не вершил даже малой работы. Я на рефлексе проблеял, что опоздал-де, и классная комната зашаталась от громкого здорового хохота.
— Да он еще ничего не знает! — рассмеялась Биссектриса, сияя, и с гордостью занавесилась похрустывавшим номером «Комсомольской правды». А там статья на полполосы, и заголовок звонкий — «Победитель невозможного»… И мое фото.
Довольно удачный снимок — я сижу вполоборота, поигрываю карандашом, взгляд задумчивый… Вроде, и в объектив гляжу, а вижу иное. Нет, лучше так — «прозреваю»…
— А, ну да… — промямлил я, внутренне ёжась.
По классу вольными разливами разошелся смех, отзываясь простодушными улыбками.
«Начинается…»
И что эти «звёзды» хорошего находят в популярности? Не понимаю. Все взгляды на тебя, и сразу так неуютно делается… Где былая непринужденность, пускай даже показная? Нету ее.
Зато деревенеешь и зажимаешься, как знатный тракторист на съемках «Голубого огонька»…
— Поздравляю, Андрей! — торжественно сказала Светлана Павловна. — Когда выйду на пенсию, напишу мемуары… И буду гордиться, что учила самого Соколова!
Все заулыбались, а Яся вскочила, протягивая мне газету.
— Подпишите, Андрей Владимирович! — воскликнула девушка с непривычным для нее кокетством.
— И мне! — подпрыгнула Тома.
— И мне! И нам! — загомонил весь класс, и Светлана Павловна махнула рукой в порыве бесшабашности.
— Ладно! Урок отменяется. Сейчас нам Андрей докажет Великую теорему Ферма! А газет хватит всем — редакция выделила школе аж две пачки… Соколов, к доске!
* * *
Quod suus quam saecularia gloria venit.
Ну, Квинт Лициний Спектатор выразился бы, наверное, подобным образом. «Так приходит мирская слава»…
Вот они, замерцали в темени безвестности — начальные проблески того самого паблисити, которого я добиваюсь — и которого бегу. И до чего же здорово, что первыми моими «фанатами» стали друзья, одноклассники и одноклассницы! С ними мне полегче как-то…
Десять лет мы вместе. Ссорились, дрались даже, мирились, влюблялись… А как в третьем классе сплотились — и отлупили задиру-пятиклассника! А в восьмом маршировали по школьному коридору под сине-бело-голубым стягом «Зенита»…
