Да и потом, во взрослой жизни, как часто сплетались наши мировые линии! С желчным Сёмой, с неунывающей Ирой Акопян, в девичестве Клюевой… Возможно, пару лет спустя и другая наша Ира сменит фамилию, станет Андреевой, ведь Пашка теперь не сгинет «за речкой на юге». Не должен…
А Яся нам и вовсе как родная стала! Мы дружили семьями, а Ясиных близняшек, Егорку и Глеба, нередко оставляли ночевать. Только прежде разобраться надо, кому это — «нам», с кем, вообще, сродниться собираюсь — до заветного «мы»…
…На переменке, выждав удобный момент, я подошел к Кузе.
— Наташ, можно тебя?
— Меня? — сладко улыбнулась девушка. — Тебе — можно.
— Ну, Ната-аш… Я серьезно!
Кузенкова провела пальцами по губам, словно выключая улыбку. Лишь лукавые огонечки не гасли под ресницами.
— Помнишь, у нас как-то был разговор, — начал я издалека, — про всякие секреты, про мой план…
— … И ты, наконец, решился мне его открыть? — уловив огорчение во взгляде напротив, Кузя торопливо исправилась: — Молчу-молчу-молчу…
— Всё действительно серьёзно, — понизил я голос. — Понимаешь… Тогда, в лагере, мне удалось помочь тебе потому, что я и сам как бы на учете, даже сотрудничаю с комитетчиками, хоть и поневоле…
Что именно сейчас пришло в голову девушке, не знаю, но она построжела и даже подтянулась.
— За тобою следят? — спросила негромко.
— Честно? Не знаю. Раньше — да, присматривали. А один раз я даже чуть не попался, когда письмо бросал в почтовый ящик… Понимаешь?
Светло-карие глаза глянули на меня в упор.
— Ты хочешь, чтобы я отправила письмо вместо тебя?
— Да! — выдохнул я. — Наташ… Правда, это очень важно, и я…
Величавым жестом Кузя остановила меня.
— Давай письмо.
Оглянувшись, я суетливо переложил в ее портфель пакет, обернутый газетой, и вытолкнул:
— Лучше не оставлять на нем отпечатков…
— У меня есть хирургические перчатки, — деловито кивнула Наташа, щелкая замочком, и удалилась с умиротворенной улыбкой на устах.
Вчера вечером я ждал звонка от Кузи, но так и не дождался. А с утра не было никакой возможности для тет-а-тет — суетливый школьный народец то вокруг меня толокся, то Наташу вовлекал в свои разброды и шатания. Кивнула хотя бы, словечко бы обронила… Так нет же! Эта вредная девчонка лишь улыбалась мне — приветливо, чуть томно, а то и вовсе сладко, как будто повышая градус близости.
Я весь извелся, пока на переменке не зажал Кузю на площадке между вторым и третьим этажами. Заметив, что во мне догорает последний нерв, она проворковала, ласково поспешая:
— Бросила, бросила. Честное комсомольское!
— Спасибо, — выдохнул я бурчливо, но и облегченно.
— А поцеловать? — блеснула глазами девушка.
Я сглотнул всухую. Мысли в голове, трусливые и весьма далекие от платонических, сбивались в амока комок.
«А если увидят? Учителя — ладно. Но вдруг — Тома? Или Афанасьева?..»
Я дождался, пока одичалая мелкота слетит по лестнице, и пришатнулся к Кузе. Она подалась навстречу. Я коснулся ее вздрогнувших губ, тут же сминая их крепким поцелуем — школьное шумство отошло на второй, на третий план…
Девушка приникла на долгие секунды, и неохотно отстранилась.
— Обращайтесь! — мило улыбнулась она.
* * *
После уроков, словно извиняясь за мимолетную «измену», я проводил до метро Мелкую. Тома болтала всю дорогу, выкладывая новости о себе, о Софье и ее женихе — как Ганшин ловко и точно разрезал торт («Опыт есть! Он же хирург!»), как невеста состряпала жаркое под чутким Томиным руководством («У нее получилось! Ну, почти… Ничего, научится еще!»), а Жозефина Ивановна прислала настоящее мумиё — и холщовый мешочек, набитый невиданными сухофруктами («Компот сварили — просто о-бал-ден-ный!»).
На станцию «Технологический институт» мы спустились вместе, как в той песне. «Дан приказ: ему на запад, ей в другую сторону…» Помахав Томочке, я заскочил в вагон с другого края перрона.
Соображая, где мне лучше пересесть на автобус, лицемерно вздохнул: по первому зову — пред светлы очи товарища Колякина, моего личного пиарщика…
…Забавно, что обком комсомола расположили не в самом Смольном, а рядом, в Воскресенском соборе, хоть и связав внутренними переходами. Кабинет же первому секретарю и вовсе выделили в часовне, прямо под крестом.
Хмыкая, я постучался в высокую дверь, и вошел.
— Здрасьте, Александр Николаевич! Вызывали?
— Звал! — хохотнул Колякин, резво выбираясь из-за стола. — Приветствую, Андрей!
Мы пожали друг другу руки, и я тонко улыбнулся, кивая на сводчатый потолок:
— Ну, и как вам тут?
— Как у Христа за пазухой! — рассмеялся первый секретарь и подбоченился. — Ну, что, «Победитель невозможного»? Продолжим? Согласитесь, что статья в «Комсомолке» вышла на диво, без пустой похвальбы, но с интересными подробностями!
— Пожалуй, — кивнул я. — Конечно, в жар меня бросало, но неловкости за авторов точно не испытывал — писали люди знающие.
— Именно! — тряхнул головой Александр Николаевич. — Кстати, небольшая заметка должна скоро появиться в журнале «Смена». Главное, что ваше фото будет — цветное, на всю обложку!
