— Добрый день! — обычным голосом, как бы по-соседски поздоровался Капица с миллионами телезрителей. — Сегодня у нас в гостях два выдающихся математика — Андрей Николаевич Колмогоров, состоявшийся как ученый, профессор и академик, и Андрей Соколов, ученик десятого класса… Его выбрали комсоргом школы, он побеждал в математических олимпиадах — на всесоюзной в Ташкенте и международной в Лондоне. Достижения очень значимые для выпускника, но пригласили мы Андрея по иному поводу — он сумел доказать Великую теорему Ферма! То есть совершил то, что не удавалось величайшим математикам на протяжении нескольких веков подряд…
— Можно дополнить? — поднял руку Колмогоров, и заговорил, просто и непринужденно, словно находясь в знакомой компании. — Андрей всколыхнул математическое сообщество гораздо раньше, когда вывел гипотезу Гельфанда-Соколова, и представил первый эффективный полиномиальный алгоритм. Сейчас, кстати, эта его работа успешно используется Госпланом и… в некоторых других областях.
Покивав, Капица повернулся ко мне.
— А с чего всё началось, Андрей?
— Вы не поверите, — простодушно улыбнулся я, — но еще два года назад математика была для меня трудным предметом, «пятерки» я получал редко. Всё изменилось на весенних каникулах, в восьмом классе. Нужно было подтянуть товарища по алгебре, а то ему светила «тройка» в четверти. Подтянул — и сам втянулся! Знаете, это было, как откровение. Ведь математика — это целый мир, сложный, загадочный, на карте которого хватает белых пятен. И… М-м… Не сочтите за ложную скромность, Сергей Петрович, но всё же… То, что я вышел на доказательство теоремы Ферма, определялось не столько моим умом и к наукам рвеньем, сколько удачей и везением. Нет, правда! Я никакой не вундеркинд, просто… Наверное, я походил на голодного, дорвавшегося до холодильника. И то хочется попробовать, и от этого откусить! А в итоге получилось, что я вышел на Великую теорему кратчайшим путем, ведь математика со времен Ферма развилась и глубоко, и широко, охватывая области, неведомые триста или даже сто лет назад. Да и когда бы я успел прочесть — и усвоить! — сотни трудов? Не зря же очень редко кто знает всю математику целиком — вот, как Андрей Николаевич или Леонид Витальевич Канторович. Или Израэль Моисеевич Гельфанд… Но не я! Я с восторгом неофита кидался на всё подряд и, помню, сильно удивился, когда сформулировал ту самую гипотезу. Ведь решение имелось, оно ждало лет тридцать, когда же на него обратят внимание! Вот я и обратил…
— И теперь, — вмешался Колмогоров, — всё линейное программирование стало относиться к классу полиномиально разрешимых задач! А это уже классика. Кстати, Андрей заявил… В январе, кажется… Да? Заявил, что заканчивает работу в данном направлении!
— Вот как? — отчетливо удивился Капица. — А почему?
— Ну-у… — пожал я плечами. — Развивать дальше — дело техники, а это уже не так интересно. Первой, по-настоящему серьезной проблемой для меня стала гипотеза Таниямы. Я взялся за нее в мае прошлого года, и не просто так, а с прицелом на Последнюю теорему Ферма…
— Скажите, Андрей, — оживился Колмогоров, — а вы уловили некие характерные черты стиля математического мышления? Могли бы их сформулировать?
— Ну-у… — затянул я. — Попробую. Ну, во-первых, это безусловное, доведенное до предела доминирование логической схемы рассуждения. Такая, вот, своеобразная особая примета… Она в максимальной степени позволяет следить за правильностью течения мысли, исключая ошибки, и одновременно заставляет при анализе видеть всю совокупность имеющихся возможностей, обязывая учесть каждую из них, не пропуская ни одной. Во-вторых… — я задумался. — Наверное, лаконизм. То есть, предельная скупость, суровая строгость мысли, помогающая полностью сосредоточиться на основной линии изложения. Никаких побочных отвлечений и разглагольствований, ослабляющих логическое напряжение! Ну и, пожалуй, в-третьих… м-м… четкая расчлененность хода рассуждений. То есть, при всякого рода разветвленных перечислениях математик должен отчетливо помнить в каждый момент изложения, какие именно возможные случаи и подслучаи он уже рассмотрел, а какие только предстоит рассмотреть.
— Зачёт! — ухмыльнулся академик.
А я как-то успокоился внутренне, даже перестал следить за собой. Пусть, думаю, люди видят меня таким, каков есть — «красивым, в меру упитанным мужчиной в самом расцвете сил»…
— А как вы думаете, Андрей, — оживился ведущий. — Могут ли существовать иные, более простые и доступные доказательства Великой теоремы Ферма?
— Решение, представленное Андреем Соколовым, — вмешался Колмогоров, — было следствием доказательства гипотезы Таниямы-Шимуры-Вейля, которая ныне называется теоремой о модулярности. И, насколько мне известно, альтернативного доказательства теоремы Ферма, прошедшего экспертную оценку, не существует. Извините, Андрей…
