Хотя в последние дни даже девичьи красы или игра за команду КГБ не отвлекали меня от математических восторгов. А сегодня, в сотый, в тысячный раз пройдясь по решению Великой Теоремы Ферма, я запихал пухлую стопку распечаток в пакет, и отправил Гельфанду. Всё!
Теперь только сидеть, и ждать, что скажут светила, как оценят мой труд.
«Мой, главное…» — усмехнулся я.
Списывать, конечно, нехорошо, но ведь мне самому пришлось ломиться через те же доказательные дебри, что и целому коллективу известных математиков в будущем. И работа, отосланная в Москву, воспринималась, как моя собственная.
Я сжился, сроднился с нею! На этом блистающем фоне и второй мой заезд в Минобороны, и первые успехи с поисками субполимиального алгоритма блекли, словно выцветшие обои. Хотя, разумеется, я был страшно рад и страшно горд.
Даже простое знакомство с такими «военными» математиками, как Владимир Семенович Пугачёв или Дмитрий Александрович Вентцель уже, можно сказать, награда. А когда они, не чинясь, говорят с тобой, как с коллегой, хвалят твои работы, увлеченно спорят, и ты понимаешь их, а они тебя — вот, что приятно по-настоящему!
Дмитрий Александрович даже познакомил меня со своей женой, Еленой Сергеевной, тоже профессором математики. Интереснейшая женщина! Нет, не внешне. Просто оказалось, что Елена Вентцель, кроме монографий и учебников по теории вероятности, пишет еще и умную, живую, нестандартную прозу. Я, желая сделать ей комплимент, заявил, что это невозможно — успевать всё, да еще и за детьми следить! Смеется…
Деликатно зазвонил телефон. Я не вздрогнул. Я недовольно засопел и начал нервно заталкивать свои босые ступни в дрянные разъехавшиеся тапки. Шлеп-шлеп-шлеп…
— Алё?
— Здравствуй, Андрей, — голос Вудроффа звучал сдержанно. — Мы, кажется, говорили о сотрудничестве, и ты как будто согласился…
— Согласился, Фред, — усмехнулся я, представляя, как напряглись лейтенанты госбезопасности, записывая разговор. — Просто я не люблю, когда на меня наезжают.
— Наезжают? — затруднился Фред. — А, уличный сленг! Андрей, прости, был неправ, — легко, мимоходом извинился он, и взял деловитый тон: — Тогда… Устные договоренности с нашей сотрудницей в силе? Условное место — то же?
— Да.
— Когда ждать?
— Второго декабря, в два часа.
— Андрей, мы больше не будем звонить. Наш человек встретится с тобой… через сутки после акции.
— Хорошо, — обронил я, но трубка уже не слышала меня, она отрывисто и торопливо слала короткие гудки.
Сизые пухлые тучи, набухшие снегом, или рваные, как зыбкая белёсая кисея, неслись по небу, гонимые калёным арктическим ветром. Широкое окно то разгоралось, урывая солнечные лучи, то вновь погружало райкомовский кабинет в унылый сумрак.
— Ну, как? — тонко улыбнулся Минцев. — Годится?
Куратор бочком вышел из-за обширного, монументального стола, и демократически уселся в кресло напротив моего.
Я дочитал черновичок до конца, вдумчиво перелистал распечатку — моя «записка» как будто растворилась в сухих цифрах и секретных фактах, зато обрела солидность меморандума.
— В общем-то, годится… — протянул я. — Хотя кое-где изложено сумбурно… Поправить могу? Чтобы больше толку и расстановки?
— Правь! — Георгий Викторович сделал широкий царский жест. — Садись за стол. Вон ручка… Так… Стоп… — он похлопал себя по карманам пиджака. — А! Я уже выложил… В ящике стола — нитяные перчатки. Писать лучше в них! Во избежание.
У меня даже холодок сквозанул по спине, стоило мне натянуть тонкие белые нитянки. Словно вернулся ко дням первого моего письма. Всей разницы, что рядом сидит офицер КГБ, и с элегической задумчивостью смотрит в окно — стекла по краям разрисованы перистым инеем, и зимний «жостовский» узор то сверкает тончайшими хрустальными гранями, то угасает…
Картинка.
Сжав губы, я утопил пожелтевшую клавишу старомодной настольной лампы и расписал авторучку. Зябкая, щекотная боязнь прошлась по нутру ледяным паучком — «Сенатор» умело структурировал свои послания, пользуясь наработанным опытом. Но я-то «Волхв»! Я лишь играю в «Сенатора», изображаю «Источник»! Лучше всего, пожалуй, математиком прикинуться… Расположу аргументы по логике, увязывая их сухими «отсюда следует…», да всякой канцелярщиной, типа «в связи с тем, что…»
— Георгий Викторович… — сжимая круглое, скользкое тельце ручки, я старательно выводил строки, смахивавшие на кардиограмму инфарктника. — Знаете, что я придумал? Ответить грубостью на грубость!
— Это как? — заинтересовался Минцев, поерзав в мякоти скрипучего кресла.
— Ну-у… Не просто вбросить записку за приспущенное окно «Хонды», а… Что, если всю эту мою писанину свернуть в трубочку, и засунуть в дырку… в перфорированном кирпиче — и аккуратно положить его на капот?
Куратор смешливо фыркнул и покачал головой.
— Ну, юмор в такой ситуации присутствует… хулиганский юмор! Думаю, что выступать в роли мелкого пакостника всё же не стоит. Хотя бы потому, что кирпич на капоте привлечет внимание, засветив и адресата, и отправителя…
