А поставив на скатерть пустой сосуд, обнаружил изящную Наташину руку, заботливо подкладывающую в мою тарелку «оливье» и «селедку под шубой».
— Понимаю, закуска градус крадет… — сладко ворковала девушка. — Но надо, Дюша, надо!
Отчетливо клацнула магнитофонная клавиша, и плавные аккорды прибоя заполнили комнату широким разливом.
— Tu sais, je n’ai jamais été… — Джо Дассен вспоминал об «Индейском лете».
Кузя гибко поднялась, и вытянула меня за руку. Я опомниться не успел, а мы уже плыли в мелодичном колыхании волн. Руки будто сами по себе обняли тонкую девичью талию, прижали покрепче, и Наташины ладони, платонически лежавшие у меня на плечах, мягким, ласкательным движением сплелись на шее.
Покачиванье стройных бедер упруго передавалось моим пятерням, оно завораживало и подчиняло, а когда светлая, чуть печальная музыка истаяла, Кузя потянулась к моему уху, приятно упираясь бюстом, и зашептала:
— Соколов… Я больше не хочу, чтобы ты у меня взрыднул!
— Спасибо! — ляпнул я, и услыхал озорной смех в ответ.
А мне вдруг стало остро, пронзительно ясно, что ушедшее лето и весь уходящий год сделались моим внутренним перевалом, по ту сторону которого вторично остались детство, отрочество, юность, преподнесенные мне Сущностью в дар, опасный и тяжкий.
Всё… Отныне передо мной тянулся долгий спуск во взрослую жизнь — ту самую, которая, если верить хокку Джеймса Бонда, дается лишь дважды. Впрочем, для меня это не поэзия, а проза.
Да… Это было неприятно — осознать утрату чего-то важного, определяющего… Чего? Детской невинности? Романтической недосказанности — той ребячьей несвободы, когда душный стыд и холодящий страх удерживают вожделение на грани поцелуя?
Глупый, наивный Дюша! Ты лучше посмотри на своих друзей и подруг — они все тяготятся детством, пусть даже плохо понимая ценность безмятежной поры! Они влюбляются — серьезно, на всю жизнь — вон, как Пашка в свою Ирку! И хотят — трепещут, но хотят отношений, в коих им отказано, ибо — дети.
— Яся! — зазвенел голос Родиной. — А где твоя мама? Я думала, она на кухне, а ее вообще нигде нет!
— Ушла по-английски! Хи-хи… К знакомой!
— Пашка! — рассмеялся Резник. — Гаси свет!
Щелчок — и комната погрузилась в густой, теплый мрак, едва рассеянный фонарями и яркими окнами детсада во дворе.
— Так вообще ничего не видно! — громко всплеснула Яся. — Ир, там бра над тобой! Ага…
Но, пока вкрадчивая темнота еще заполняла малогабаритное пространство, гладкие ручки обняли меня за шею, и Томин шепот опалил ухо:
— А я видела, как ты Кузю зажимал! Если еще… хоть раз… хоть разочек… Прибью!
И теплые губы впились в мою шею долгим сосущим движением — в животе сразу запорхали бабочки. Целый рой бабочек щекотал меня биеньем нежных крылышек, нагоняя томление. Проклятый возраст…
Щелкнула настенная лампа в виде старинного фонаря, и тусклый свет смешал тени.
— У-у… А так всё видно! — расстроенно заголосил Паштет.
— Ты, главное… — фыркнул Сёма, давясь смехом. — Ирку ни с кем не перепутай!
— Я ему перепутаю! — грозно пообещала Родина, и радостно взвизгнула. Видать, Пашка верно разобрал, с кем щупаться.
И тут Яся меня удивила. Не тем, что переоделась в дареный батничек…
— А давайте сыграем! — воскликнула она. — В «бутылочку»!
— Я «за»! — Резник вскинул обе руки, голосуя.
— Ну-у… Можно, — снисходительно молвила Кузя.
— Прежде чем играть в «бутылочку», — резонно заметил Паха, — надо ее сначала допить!
— Так наливай!
— Да там половинка всего, меньше даже…
Сёма приблизил бутылку к бра. Подскочив к нему, Яся гордо заявила:
— Это мы с мамой еще летом привезли! Из Прибалтики! И до сих пор стоит!
— Ликер «Шартрез»… — щурился Резник. — «Выдержанный»… Ого! Сорок четыре процента!
— Каж-ждому… по чуть-чуть! — изобразил Пашка любителя крепленных изделий Росглавспирта.
— Алкого-олик… — захихикала Ира.
А я сидел, и млел. Томины руки по-прежнему обнимали меня за шею, а тонкие пальчики щекотали мочку уха. Приглушенно пели бокалы, звучно плескал ликер, шуточки парней и девичий смех сплетались, даруя гармонию миру. Дети выросли? И прекрасно!
— Сёма! — воззвала Тома. — Нам на двоих!
— И нам! — подпрыгнула Ира. — И нам!
— В очередь, товарищ Родина, в очередь! Афанасьева, держи!
Девушка честно отпила половину, задохнулась, и торопливо сунула бокал мне.
— Ох… Фу-у…
Я обжегся своей долей, чуя, как растекается блаженное тепло. Вспомнил завет Минцева, и усмехнулся.
«Приказ выполнен, товарищ подполковник…»
— Ух! — баловался Паштет. — Крепка зараза!
— Хорошо пошло! — подхватил Сёма. Влажно защелкала кассета. — Танцуют все!
Щелчки на линии сменились тихонько потрескивающими шорохами, тонувшими в плавающем гуле.
— Алло! Владлен Николаевич? Минцев беспокоит… Э-э… Здравия желаю, товарищ генерал!
Негромкий, глуховатый баритон словно отразился дребезжащим эхом:
— И вам не хворать. У вас такой голос, Жора… Небось, умными мыслями поделиться хотите?
