«Невозможно разложить куб на два куба, биквадрат на два биквадрата и вообще никакую степень, большую квадрата, на две степени с тем же показателем, — забубнит он, потрясая „Арифметикой“ Диофанта. — Я нашел этому поистине чудесное доказательство, но поля книги слишком узки для него…»
Лукавит шевалье, да, лукавит…
Исчерпывающее доказательство «Последней Теоремы Ферма», которое уже третий месяц мусолит Гельфанд, основано на современном аппарате высшей математики, о котором в эпоху кардинала Ришелье никто даже не догадывался — это продукт эволюции знания. Скорей всего, Ферма вывел некорректное обоснование, но так и не сумел усмотреть в нем ошибку, блуждая в тумане интуиции. Недаром он — несколько позже — опубликовал доказательство частного случая для n = 4, но вот о случае общем даже не упомянул, хотя полей хватало…
Я сел, пальцами ног нащупывая тапки, и прислушался. Тихонько хлопнула дверь ванной, забрякали тарелки, потек негромкий говор — высокий мамин голос как будто оплетал звонкой нитью папин басок. Родительский дуэт то учащал речь, то замедлял ее, расставляя краткие паузы, и как будто наполнял квартиру живым покоем…
Телефон зазвонил с резким призывом, обрывая нити только что сотканной гармонии.
— Я возьму! — приглушенно заворчал отец, тяжеловато шаркая в прихожую. — Алло? Да… Да… Сейчас. — Смущенный и заинтригованный, он просунулся в мою комнату: — Сына, тебя!
Я вскочил и торопливо прошлепал, как был, в одних трусах, сипло роняя:
— Кто?
— Гельфанд! — оповестил папа звучным шепотом.
— Алё? — выдохнул я в трубку.
— Доброе утро, Андрей! — донесли провода бодренький, скрипучий голосок Израэля Моисеевича. — Ну, что ж, можно вас поздравить, коллега! Я переправил вашу работу сначала Канторовичу, а затем еще трём академикам — Понтрягину, Колмогорову и Александрову… Павлу Сергеевичу Александрову, — уточнил он. — Буквально вчера отзвонились трое крайних, но был уже двенадцатый час, и я не стал вас беспокоить… Еле дождался утра! Хе-хе…
Из кухни на цыпочках выбежала мама.
— И… что сказали академики? — вытолкнул я, чувствуя, как слева накатывает запах ароматного дыма и мыла «Земляничного», а справа вьется шлейф «Пани Валевской».
— Академики дают «добро»! — рубанул Гельфанд, и зажурчал: — Андрей, сам же знакомился с вашей работой, а вы ведь знаете, насколько я придирчив! Однако все четыре важнейших черты для математики — красота, простота, точность и безумные идеи — в вашем труде присутствуют. Так что…
— И когда ждать публикации? — вырвалось у меня.
— А вот спешить не надо, Андрей, — построжел голос из Москвы. — Дело очень и очень ответственное! Сначала я лично еще раз всё проверю и перепроверю, и только потом отдам в печать. М-м… В конце февраля или в самом начале марта. Кстати… Леонид Витальевич наверняка не удержится, и выболтает наш секрет! Он-то первым ознакомился с вашей работой! Поэтому готовьтесь, Андрей. Чую, будет ажиотаж, будет суматоха и всяческая суета!
— Всегда готов! — нервно хихикнул я. — Спасибо, Израэль Моисеевич!
— Вам спасибо! — отпасовали на том конце провода. — До свидания!
— До свидания… — с колотившимся сердцем я положил трубку, внутренне поджимаясь.
«Ну, сейчас начнётся…»
— Сынуля, а что за работа хоть? — спросила мама вкрадчивым шепотом.
— Да я там… теорему… — промямлил я. — Доказал…
Папа, шевеля усами, улыбнулся, наполовину шутливо:
— Теорему Ферма?
Я покаянно кивнул, и заговорил, торопливо оправдываясь:
— Не рассказывал ничего, потому что… Ну, надо же было проверить, убедиться, что прав. А вдруг ошибка? Я и молчал. Вот в таком плане, в таком разрезе…
Мама всхлипнула, и молча обняла меня. Отец крепко почесал в затылке, и хмыкнул, качая головой:
— Ну, мать… Видала, кого вырастили? Помнишь то родительское собрание? — Косолапя, он развернулся ко мне: — В классе шестом, по-моему… Ваша Зиночка сказала тогда, что ты вырастешь либо великим человеком, либо великим негодяем! Ну, негодяя из тебя не вышло, так что…
— Ой, ты же весь замерз! — всполошилась мама. — Иди, Дюш, одевайся. Будем завтракать!
— И выпить ба… — крякнул папа, поспешно аргументируя заветное желание: — Отметить же надо!
— Третьим буду? — натужно пошутил я.
— Чуть-чуть! — воскликнула мама, и прыснула в ладонь. Развеселясь, зарумянившись, с влажным блеском в глазах, она похорошела, моментом сбрасывая годы. Как будто возвращаясь к той девчонке, которой была — и осталась в душе.
«Вот и радуй ее, — говорил я себе, шустро натягивая треники и застиранную „олимпийку“. — Не огорчай, а радуй! Понял, великий человек?»
Я включил телик с небольшим запозданием — «Международная панорама» уже шла. Затих напряженный ритм «Вибраций», унялись голоса за кадром, вбрасывавшие резковатые анонсы, а не в меру упитанный Бовин, малость взъерошенный и без галстука, вальяжно развалился перед камерой.
Признаться, я не ожидал, что именно он, спичрайтер Брежнева, будет вести передачу, но, видимо, в верхах решили коней на переправе не менять.
