— Дюш… — Тома отпила компоту, манерно отставляя мизинец, и облизала губы. — А меня ты не хочешь навестить? М-м? — в ее голосе ослабшей струной прозвенела неуверенность. — Приходи как-нибудь…
— Как-нибудь. Слушай… У меня на сегодня запланировано одно культурное мероприятие… В кафе. Сходим?
Глаза напротив просияли яркой зеленью. Или это солнышко так расстаралось?
— А… Кто еще будет? — Тамара с усилием натянула улыбку.
— Я, солнышко, — вырвалось у меня.
Земля была безвидна и пуста, и тьма над бездною… Да тут и земли-то не наблюдалось, пока сушу не намыли, отделив от вод. Призвали варягов, то бишь шведов, и те выстроили гостиницу «Прибалтийская», аккурат к московской Олимпиаде.
Громадное здание возвели для интуристов, но и своим оставили «уголок западного мира» — кафетерий в правом крыле гостиницы, напротив «Березки».
Тому впечатлил и новенький, недавно сданный отель, и фонтаны, и вид на залив.
— Здо-орово… — тянула она. — Никогда здесь не была! Не догадывалась даже, что тут — тако-ое…
— А ты еще в «Сайгон» хотела, — хмыкнул я, щурясь от колючего ветра.
— А я и сейчас хочу! Ясю туда водили — она так восхищалась, так всё расписывала…
— Ладно, свожу как-нибудь, — туманно пообещал я. — Только надо пораньше, часиков в двенадцать, а то после четырех гулянки начнутся, драки…
— Драки⁈ — изумилась Тома. — А мне сказали, в «Сайгоне» одна художественная интеллигенция собирается…
— Правду тебе сказали! — ухмыльнулся я. — Как сцепятся пииты, и давай друг дружку интеллигентно мутузить. Одни за «абба» горой стоят, а другие за «абаб» живот готовы положить. Художники культурно таскают коллег за бороды, хиппующие музыканты — за волосы. Пинаются, лягаются… Весело!
Паче чаяния, очереди не стояло. Я пропустил в кафе девушку, и вошел сам. А ничего так… Стилёво, как выражается Гайдай. Сдержанные тона, спокойный, умиротворяющий дизайн…
Вообще, странное отношение тех самых «творческих натур», тоскующих по далям «свободного мира»: чуть только интерьер заведения выбьется из стандарта рабочей столовки, его сразу сравнивают с Западом! Можно подумать, за границей сплошь изыск да шик. Видывал я тамошнее убожество, видывал…
Рассупонившись, мы с Томой прошли за перегородку и устроились на красном диванчике.
Кофе тут подавали дорогой, аж по двадцать шесть копеек, но, пожалуй, лучший в Ленинграде. А еще сюда заходили полакомиться пирожными, свежайшими и вкуснейшими. Я взял себе «Наполеон», а Тома — «Даугаву».
Действительно, съедобное удовольствие! А мне стало грустно.
Мы сидели с Томой, как в незабвенном «Лягушатнике» — рядом, соприкасаясь то коленями, то плечами, вот только волнение покинуло меня. Нет, близость девушки была приятна, как и ее симпатия, и старание понравиться. Но вот чудесный, греющий душу пламень влюбленности угас. Иногда мне даже казалось, что я чую запах гари…
— Кипяток! — пожаловалась девушка, отставляя стакан. — Губу обожгла…
— Нижнюю? — уточнил я. — Покажи.
Тома выпятила губку обиженным «сковородником», и я ее поцеловал. Зеленые глаза распахнулись, круглясь изумленно, испуганно, негодующе, радостно…
Я отстранился первым, и девушка опустила ресницы, унимая зеленый огонь.
— Прошло? — мои губы чуть дрогнули.
Тома кивнула, сосредоточенно дуя на горячий кофе. Надувая румяные щеки. А вот и мяконькие ушки зарделись…
— Дюш… — тихо молвила девушка, не поднимая глаз. — Мне с тобой хорошо. Очень…
Я усмехнулся уголком рта. Эти слова приятно слышать и здесь, под аккомпанемент негромкого говора поедателей пирожных. Но всё же подобное признание звучало бы куда уместней в иной обстановке, более камерной…
Как там Кузя высказалась о моих отношениях с Томой?.. «Когда ж ты с ней натетешкаешься?»
«Уже, Наташ, — мысленно сказал я. — Натетешкался вдоволь».
И всё же… На Томин день рождения приду обязательно. Подарю… Сошью что-нибудь модное. И обязательно помогу картошку сажать! А на выпускном станцую с Томой вальс…
— Хватит дуть, остыл твой кофе, — мягко сказал я. — Пей, солнышко.
Андропов по привычке, войдя в фойе Центрального Комитета, кивнул парням из «девятки», и прошествовал к лифту. Ему предстояло вознестись на запретный пятый этаж, на пятое небо… И вот это уже выбивалось из плоскости буден.
Там, на заветном пятом, длился точно такой же коридор, что и ниже, стелилась такая же красная ковровая дорожка, прозванная «кремлевской», вот только за высокими дверями прятались кабинеты не исполнителей, вроде завсекторами, а вершителей судеб.
Юрий Владимирович усмехнулся: он не нарочно, но всё же копировал повадки Суслова — и вчера, и сегодня. Тот тоже не любил заезжать в тихий внутренний двор ЦК КПСС. Оттуда во второй — главный — подъезд можно было попасть через специальный вход, и подняться, куда надо, на спецлифте…
Вот только Андропова это стесняло. Да и от кого прятаться-то?
Показав охране красную книжицу-«вездеход», он вошел в кабину лифта. Дверцы съехались, и Ю Вэ вольно вздохнул.
