— Квинт Лициний Спектатор! — произнес Михаил Андреевич с театральной напыщенностью. — Звучит! Да-а… Все мы изменились, Юр… Я после пленума сразу к товарищу Громыко напросился, больше часа мы с ним проговорили. Да-а… Ну, что сказать? Правильный мы выбор сделали, Юр. Никто из нас, кроме Андрея Андреевича, в генсеки не годился! И я на пенсию ухожу с легким сердцем. Передаю страну, так сказать, в хорошие руки, хе-хе… Время! — вздохнул он, хмурясь. — Время другое, Юр! И мы, старички, уже не годны к строевой… Ведь я же почти сдался, Юра! Почти готов был признать наш полный провал с Польшей! А сдаваться нельзя, Юр. Ни в коем случае нельзя! Иначе сметут нас к одной интересной матери… Но ведь смогли же мы Герека на Милевского поменять! Сумели же! Еще б Чаушеску снять, для полного счастья, хе-хе… Хотя проблем и без румын — вал! В Иране смута, в Анголе с Мозамбиком мы порядком намудрили, напутали, в Никарагуа и вовсе война… Впрочем, идеология, она для внутреннего пользования… — кривая усмешка изогнула тонкие стариковские губы. — Хорошо мыслить начинаешь, когда к твоей должности прибавляется приставка «экс»! С тебя, Юр, госкомитеты не сняли ведь? Вот и славно. Получается же! Я сначала не поверил даже, когда с отчетностью знакомился. У НПО твоих рост бешеный просто! А это… как его… оптимальное распределение ресурсов? Хозрасчет, демонополизация и разукрупнение… Хех! Этак мы капиталистов победим, как фашистов в сорок пятом! А когда слово «дефицит» станет архаизмом, вроде «безработицы» или «эксплуатации»… — Он покачал головой, и сказал торжественно, на выдохе: — Это будет лучшая наглядная агитация за все годы советской власти!
Суслов взялся за ручку двери, и Андропов встал.
— Да, Юр… — замешкался экс-секретарь по идеологии. — Пока не забыл… Поговорил бы ты с товарищем Громыко насчет Косыгина. Стоит ли и его — на пенсию? Согласен, что он стар. Ну, а если двинуть Алексея Николаевича в Председатели Верховного Совета? М-м?
«Ишь, до чего ж мы с ним схожи, — мелькнуло у Ю Вэ. — Даже инициативы одинаковы…»
— В принципе… — затянул он. — Неплохой вариант!
— Вот-вот…
Михаил Андреевич покивал, уходя:
— А картотеку, Юр, выбрось! Хватит ей глаза мозолить… — и аккуратно затворил дверь за собой.
Андропов насмешливо хмыкнул, глядя на лакированную филенку.
— Где ж ты раньше был, Михал Андреич, раз такой умный? — забурчал он. И прикусил язык — дверь отворялась.
Но на пороге возник не Суслов, а верный Василь в мундире с новенькими майорскими погонами. Порученец сиял.
— Здравия желаю, товарищ майор! — сказал Ю Вэ с ухмылкой. — Осваивайся!
— Есть! — браво ответил Василь.
Часы, скашивая фосфорические стрелки, показывали половину девятого, а за окном словно длился и длился предрассветный сумрак — плотное скопище туч зависло над городом в небесной «пробке». Пепельно-сизые облачные чрева ощутимо давили на крыши, совершая сэппуку на острых шпилях Адмиралтейства и Петропавловки.
Солнечный свет тускло сквозил в промежностях улиц, не в силах вытягивать тени, и в полутемной комнате всё цепенело, чередуя оттенки серого — и стены, и потолок, и смутный узор ковра.
Я протер глаза, и потянулся, выпрастывая ноги из-под одеяла. Тело дремотно нашептывало о сладости утреннего сна — м-м… полча-асика еще… — но разбуженный ум уже деловито планировал воскресные заботы. С приятностью зевнув, я закинул руки за голову и резко выдохнул.
«Спокойствие, только спокойствие, как говорил Карлсон…»
Я нарочно покопался в душе, выискивая напряги и беды, но горизонты были чисты. Даже на западном фронте — без перемен…
Весь январь, с самого Нового года, зловещие тени цэрэушников не тревожили меня. Бежевая «Хонда» с дипломатическими номерами не парковалась на Владимирской, а прыткая Синтия Фолк не черкала помадой на условленном столбе — я проверял. Каждую неделю наведывался…
Постепенно во мне прорастало трусоватое ощущение, знакомое, вероятно, всякому, кого «вербанули» насильно: «Может, отстали? И не напомнят больше о себе?..»
Ага… Жди. Хотя… А вдруг американцы и оставят в покое агента «Странника»? Ведь Картер сдал Бжезинского! Эту «уступку Советам» неделю смаковали «голоса», а кому, кроме Збига, так уж интересен был «Ленинградский феномен»? Или я утрирую?
Мои брови насупились. Даже если допустить, что ЦРУ даст заднюю…
«И что? — усмешка искривила губы. — КГБ всё равно с меня не слезет!»
Ну, и ладно. Я с чекистами уже сроднился.
И Гельфанд не звонит… Когда еще обещал отдать мою работу на проверку «светилам»! И долго они будут копаться в Великой Теореме Ферма? Я задумчиво почесал ухо.
Если подумать, ничего особенного в ней как бы и нет — тот же алгоритм Кармаркара куда занимательней, да и полезней. Величие Большой Теореме придавала ее неприступность — триста лет математических осад и штурмов, и всё без толку.
А вот интересно, если у самого Пьера де Ферма спросить лязгающим строгим голосом: «Какие ваши доказательства?»
