– Английское словосочетание From The Beginning в переводе на русский означает «сначала», – объяснил я, – но, в зависимости от контекста, можно перевести и по-другому – как «испокон веку», к примеру.
– А какая тематика песен у группы, можешь сказать?
Я уж было собрался прочитать пространную лекцию Шульцу насчет ассоциативной лирики Грега Лейка, основного автора текстов, хотел отметить, что у ELP, как правило, нет в песнях конкретной и законченной истории, как вдруг неожиданно – в том числе и для себя самого – видимо, по старой привычке – получилось прям очень рефлекторно – назвал Шульца по имени – сказал и тут же осекся. Но было уж поздно – тот аж вспрыгнул от неожиданности!
– Чувак, откуда ты знаешь, как меня зовут?
Застигнутый врасплох я не сразу ответил. И первое, что он сделал, когда спросил, но не дождался ответа – поднял на вертушке тонарм звукоснимателя, видимо, того требовал возникший момент в нашем диалоге. И в ту же секунду, как только игла перестала неутомимо бежать по виниловой дорожке, музыка оборвалась, если быть уж совершенно точным, то это была даже не музыка, а шумное вступление к пятой песне – чертыхание, ругательства барабанщика Карла Пал-мера, который никак не мог попасть в такт, а потом, излив душу, как очумелый, начал неистово дубасить по своей «кухне» – вот тут то все и обрубилось… Так что на этот раз дослушать разудалую чисто «ковбойскую» песню была не судьба, как, впрочем, и всю вторую сторону пластинки.
Продолжать врать было глупо, еще глупее было бы уверять Шульца, что он ослышался или ему почудилось… Отпираться и убеждать его, что он сам мне об этом сказал, было смешно. Поэтому, прикинув по-быстрому: что ни делается – все к лучшему, я решил, что моя оговорка, произнесенная вроде так некстати, оказалась, как ни парадоксально, кстати, на руку – как говорится, пора было переходить к заключительной части акта Марлезонского балета – то есть раскрыть глаза общественности. И я выдал Шульцу информацию по полной программе – рассказал все без утайки с самого начала и до самого конца, выложил все, как на духу…
Совершенно обалдевший он рухнул в кресло при первых же моих словах, и оцепенело сидел, уставившись на мою разгоряченную физиономию. Призна́юсь, такие глаза, какие тогда сделались у Шульца – круглые, огромные, как блюдца, ошарашенные, в пол-лица глазищи – я уже видел однажды, когда предложил ему поговорить по мобильнику с Эмерсоном.
Я понимал – поверить в мой рассказ ему было не просто трудно, а невозможно, это было за гранью нормального разумения и не подлежало осознанию. Что ж, мне оставалось сделать последнее – предъявить неоспоримые вещественные доказательства к сказанным мною словам. Чтобы, так сказать, не оставалось больше никаких кривотолков и недомолвок. Как и положено в подобных случаях, я, эффектно выдержав паузу, достал из рюкзака манускрипт Шульца – гостинец из мира, перевернутого временем, что тут же заставило Шульца вздрогнуть и затрепетать.
Дрожащими руками он принял у меня свиток, развернул его и лихорадочно пробежался по тексту глазами:
– Чувак, что это? – осипшим голосом прошептал он.
– Как видишь – несуществующая тридцать первая глава «Хроники Ливонии», дерзкая историко-литературная мистификация, как я понимаю, написанная тобой специально для того, чтобы ввести в заблуждение исторические умы научного мира, по сей день занятых разгадкой незавершенности «Хроники», – я перевел дыхание, помолчал и потом счел нужным добавить, – в этой главе, как тебе хорошо известно, повествуется о событиях, что произошли в Ливонии в течение полутора лет сразу после покорения крестоносцами эстов на острове Эзель и вплоть до смерти епископа Альберта, случившейся в самом начале 1229 года, – я тяжело вздохнул, и закончил свою тираду нарочито трагическим тоном. – Он так и не дожил до полного крещения всех язычников Ливонии, к которому так стремился всю жизнь и, кстати, так и не получил долгожданного и вполне заслуженного им по делам своим сана архиепископа, о котором тоже мечтал…
Шульц упялился на труды своих рук, как баран на новые ворота, обсуждать этапы большого пути епископа Альберта в настоящий момент он был явно не готов, пребывая в полном смятении чувств и рассудка. Видно было, что он не на шутку озадачен, его глаза бегали по тексту, перескакивая от абзаца к абзацу. Но как не признать собственного труда? Это было невозможно – почерк-то бесспорно его.
– Где ты взял эту хре… – он нервно закашлял, недоговорив, потом все же справившись с кашлем, переспросил, – этот… документ?
– Я же тебе уже говорил, Шульц, – еще раз попытался я освежить его память, – что ты сам отдал его мне, чтобы… чтобы, надо полагать, сохранить его для потомков, – я намеренно не стал упоминать сейчас подробности теракта, невыносимо было вспоминать всю эту жуть снова и снова, тем более мой друг был жив-здоров.
Не выпуская из рук свитка, Шульц продолжал его изучать, крутя из стороны в сторону, переворачивая так и эдак, читая сызнова, и наконец обратил внимание на витиеватую подпись в самом конце рукописи.
