На следующий день, как я уже упомянул, Шульц должен был сдавать латынь и по этому поводу вряд ли переживал. Сами понимаете, человек, дописавший «Хронику Ливонии» за Генриха Латвийского и по мудрому наущению прадеда по-настоящему выучил мертвый язык ливов (таких знатоков по всему миру не более полутора десятка), по поводу заурядного экзамена и не думал печалиться… За ночь он оклемался, обвыкся с полученной от меня информацией, и, похоже, чувствовал себя вполне недурно. Утро для него началось, как обычно, – с музицирования, еще толком не продрав глаза, не умывшись и не одевшись, он в одних трусах уселся писать партитуру, на деле оказавшуюся длинной «портянкой», как ее обычно называют в своей среде профессиональные музыканты, – длинной бумажной лентой, склеенной из листов ватмана. Шульц находился в самом финале своей кропотливой работы – ему оставалось переложить на ноты всего две последние части «Таркуса» – «Поле битвы» и завершающую инструментальную – «Акватаркус». Без конца перематывая назад магнитную пленку и ставя ее на нужное место с помощью цифровой шкалы, имевшейся на корпусе магнитофона, Шульц всякий раз пытался «поймать» самое начало «Поля битвы» – там, где после сокрушительного, но непродолжительного соло Палмера на ударных очень эффектно включается электроорган Эмерсона и так мощно и величественно вступает в игру, что аж мороз по коже дерет… Так вот, что-то у Шульца не получалось, не мог поймать нужные ноты и все крутил и крутил пленку, а параллельно пытался снять проигрываемый кусок, пробуя воспроизвести его на своем доморощенном органчике. Как сейчас помню – это была компактная «Юность-70», облицованная в пластиковый корпус бледно-оранжевой окраски, невысокая такая, стоящая на низких, чуть более полуметра, металлических ножках. Как отметил Шульц – инструмент вполне себе приличный, позволяет с помощью ручек менять тембровую окраску в большом диапазоне и добиваться характерных жанровых звучаний, начиная с эстрадной и народной музыки до звучания органа, что ему было и нужно.
– Чувак, с добрым утром! – обратился ко мне Шульц, наконец заметив, что я встал и, продолжая делать очередные пометки в партитуре, договорил, – там мать на кухне пожрать нам оставила, иди сходи подкрепись, заодно чай нам заваришь.
Но мне совсем не улыбалось хозяйничать вместо Шульца, и я решительно отвертелся, сославшись на то, что еще не проголодался.
– Ну, как знаешь, чувак, мое дело предложить, – буркнул под нос Шульц и снова, остановив пленку, крутанул ее назад.
Делать мне особенно было нечего, и я решил почитать. Книг вокруг меня была просто прорва: они валялись везде, позабытые под диваном, на столе, под столом, на подоконнике, короче, были повсюду, не говоря уже о тех сотнях, которые чинно стояли в книжных шкафах, но глаза мои почему-то уставились только на одну, лежавшую на столе прямо передо мной, рядышком со свитками. Довольно увесистый потрепанный томик, с изорванным корешком и полустертой надписью на обложке… Я потянулся за ним, вот так история – та самая «Хроника Ливонии», о которой мне Шульц прожужжал все уши, и, судя по всему, она была настольной книгой моего друга.
