Вдруг громко пробил колокол – один удар, потом еще один, ударил совсем неподалеку, то ли на самой привратной башне, то ли на близлежащей колокольне… Толпа засуетилась, зашумела, пришла в движение. Колокол ударил в третий раз, и одновременно с его раскатистым звуком надсадно заскрежетала железная мостовая цепь, и мост стал плавно опускаться. Как только раздался тяжелый стук опустившегося пролета, толпа хлынула вперед, и я уж подумал, что не обойдется без давки, но на противоположном берегу у другого конца моста прозвучал громкий повелительный окрик на немецком: «Стой! Назад!» Несколько стражников во главе со старшим при полном облачении в железных шлемах и с алебардами наперевес грозно преградили путь толпе. Не представляю, откуда они явились, ведь ворота города по-прежнему были закрыты, может, всю ночь провели в дозоре под стенами города, может вышли из потайной двери, упрятанной в стене по соседству с кордегардией, но появились они явно вовремя – толпа тут же замерла, в напряжении ожидая долгожданного входа. И вот пронзительно скрипя и подрагивая на весу всей своей массой медленно поднялась тяжелая зубчатая решетка, открывая путь к воротам, потом, судорожно дернувшись, широко распахнулись массивные деревянные ворота, створки которых по периметру были обиты для пущей крепости кованым железом… Но толпа и тут не шелохнулась, очевидно ожидая отдельного разрешения от старшего охраны, – никому не хотелось получить секирой по башке… Я подивился, какие они смирные, вымуштрованные! Когда старший наконец объявил, что можно проходить, все медленно и без толкотни двинулись к воротам; строго по очереди стражники просеивали народ, шерстя товар – хорош он или плох, заодно не давая людям скучиваться у ворот, создавать сутолоку. А дальше их уже встречали, кому положено и как положено, я, само собой, про чинуш из рижского рата говорю, которые стояли наготове с раскрытым кожаным кошелем, готовые к поборам. Разговор у них с «селюками» был короткий: «Плати за вход в ворота и пошлину с товара или проваливай к чертям собачьим из города!» Я не знал, следует ли мне вносить плату за вход, потому особо не торопился к воротам, приглядываясь к тому, что происходило вокруг. Ну, думаю, прошмыгну как-нибудь или зажигалку отдам на худой конец. Если потребуют платить… Но тут, к счастью, случилось нечто непредвиденное – живой поток застопорился, дав сбой, все встали, как вкопанные. Стражники ни с того ни с сего придрались к здоровенному мужику-крестьянину в грубой домотканной рубахе чуть ли не до пят, не знаю, чем он им не угодил, только его стали досматривать тщательнее, чем других. Он вез на телеге немудреный товар – пару мешков, туго набитых не пойми чем, да пухлый пузатый бочонок с неведомым мне пойлом – вот и весь багаж. Охрана потребовала немедленно продемонстрировать доброкачественность продуктов, но он заартачился, по тупости, наверное, природной, просто безголовый мужик оказался, не иначе. Впрочем, с ним церемониться не стали, ничего не объясняя, обвинили в неподчинении властям и тут же вспороли острыми ножами мешковину, где лежали большие ковриги хлеба – и о ужас! – хлеб-то оказался прокисшим! Без промедления все ковриги стражники побросали в воду, затем вышибли пробку из бочки, и оттуда полилась медовуха, распространяя в воздухе густой запах меда и обильно орошая землю, она, ясное дело, тоже была признана худой. Мужик, само собой, такого беспредела стерпеть не мог и поднял хай, кое-кто из толпы робко попытался его поддержать. Но «бунт на корабле» продолжался недолго, старший охраны дал отмашку рукой, затянутой в кольчугу, и мужика, шустро стащив с телеги, схватили за руки и за ноги, дружно раскачали и по счету «три» бросили с моста далеко в реку, а лошадку с телегой реквизировали, отогнав их в сторонку. После чего никто – повторяю – никто из толпы даже не пикнул, не заступился за бедолагу, наоборот – все тут же разом примолкнув, стали, как шелковые, вот что значит порядок по-немецки!.. Ну, а я?.. Воспользовавшись возникшей заминкой, пока все вокруг, включая стражников и городских чиновников, занялись экзекуцией, я, смущенно потупив взор и прикрывшись козырьком бейсболки, бочком-бочком по-тихому, как мышка, прошмыгнул в зияющую в привратной башне сквозную дыру, продуваемую свежим ветром с Даугавы.
Я юркнул в кривой и узкий проулок, идущий вдоль крепостной стены по направлению к Даугаве. Жилых домов здесь не было, сплошные склады, амбары, хозяйственные постройки, по большей части запертые на громадные висячие замки, но кое-где двери были открыты. Свернув на соседнюю улочку, такую же узкую кривую, но ведущую вглубь города, я увидел жилища местных бюргеров в один или два этажа, небрежно сложенные из нетесанных камней, трехэтажные попадались реже. Хотя все же преобладали деревянные дома, неказистые и убогие, они жались друг к дружке, как насмерть перепуганные овцы.
