Влад не знал, есть ли у Паршина свой человек в центре. Судя по тому, что известие о гибели экипажа Самохвалова он получил по прошествии нескольких дней после ЧП, что стало, на взгляд агента, для генерала откровением, то нет, не было. Но смутил его ответ на вопрос Влада: «Мне подготовить план местности, где расположен тренировочный лагерь?» — «Нет. Кому положено, уже знают об этом».
Что бы это значило — Влад так и не понял.
Он снова перебил взорвавшегося мичмана:
— Слушай меня, идиот! Все, что я скажу, повтори Олегу. Слово в слово. — Влад взял короткую паузу. — Это я стоял за смертью экипажа в 97-м году. Я закачал яд в газовый баллон. Но по ошибке уничтожил другой. Олег копнул глубоко, и его хотят убрать. Может, и до тебя дело дойдет, если доложишь Паникяну. Я работаю на ГРУ, но охоту на Олега начнет другое ведомство. Теперь все ясно?
Молчание.
— Ясно, я спрашиваю?
— Да. Хотя... не знаю.
— Срочно связывайся с лагерем. Отбой.
Влад убрал трубку в карман. Дело сделано. Отступать некуда. Зато на повторную встречу с Паршиным он пойдет уже с иным настроением. Считай, он спас не только Олега, но, возможно, и группу сержанта Климова. Ребята в его команде отчаянные, всегда наготове, за пулей в карман не полезут.
Влад решил для себя: как только он получит от Паршина распоряжение, сразу же свяжется с полковником Артемовым и доложит. Он сделал все, что мог, даже больше — прыгнул выше своих возможностей.
Тульчинский расплатился с официантом и вышел на улицу. Через двадцать минут он стоял у обелиска.
Ирина Колчина не переставала думать о сокамернике Романа Трегубова, а Олег пытал свои мозги вопросом: «Где же Бережной?» Капитан, чувствуя каждый нерв, наблюдал за бойцами. Единственный человек, на которого он мог положиться и которому он верил, куда-то пропал. Хотя, наверное, говорить о доверии было бы неправильно. Бережной — тот человек, который вернул бы капитану уверенность в себе. Поскольку Олег вдруг утратил прежнюю твердость. В своей нелегкой работе он придерживался правила: «Думаем по отдельности, обсуждаем вместе». Он был причастен к группам в аудиториях, на полигонах, а сейчас — откололся от них. Поймал себя на мысли, что вместе с другими инструкторами центра выступал в качестве наемного инструктора; или делился знаниями и опытом с наемниками — не суть важно. Он искренне уважал чувства и стремления каждого курсанта, их бескорыстную любовь к тяжелой профессии бойца спецподразделения. Сейчас мог с горечью продекламировать, обращаясь к себе: «Ах, оставьте свои разговоры о любви по доступной цене».
Первый день в полевом лагере. Он подходил к концу, затухал, как брошенный окурок. Общая атмосфера, царившая до недавнего времени, напоминала длительный привал после такого же долгого, утомительного рейда. Костерок, языки пламени лижут прокопченный казан, внутри которого жирно ворчит рисовая каша, громко именуемая пловом: рис, лук, тушенка, специи из душистых трав, растущих буквально под ногами. Разговоры ни о чем, колкие шутки не обходят ни командира экипажа, ни инструктора, тут все равны, как в бане. Не хватало одного человека: в противовес «доброму» инструктору — «злого». Но с рассветом все должно было измениться. Назавтра Колчин планировал «раздвоение личности». Курсантам предстояло увидеть и Чарли, и Хэнка. И все это с подачи «классика» — начальника курса Паникяна, на дух не переносящего популяризации психологии в войсках.
Популяризация...
Что и говорить, обидная дефиниция.
Пыль и тенета по углам оконца маскировали капитана, стоящего в двух шагах от него и не перестающего думать об Алексее: «Где же Бережной?» А команда Клима, похоже, ничуть не обеспокоена его отсутствием. Может, Алексей предупредил командира экипажа? Скорее всего так. Но его нет уже больше сорока минут. Почти час его где-то носит.
