Если я – дочь джинна, то и в моих венах течет огонь. Пусть это не то пламя, что рождается из расплавленного солнца в песках пустыни, но и оно способно обжечь. Я раскидываю руки, и в раскрытых ладонях возникают искры мерцающего сине-зеленого света – яркого, как взрезающее небосвод северное сияние. Зейн больше не улыбается, только завороженно наблюдает за тем, как искры разгораются, превращаясь в пляшущие языки пламени. Он слишком поздно понимает, что я собираюсь сделать.
– Ли, подожди!
Его крик тонет в вихре огня, который сносит окружающий мир, высасывает из него кислород, создает новую реальность сна. Я стою в цветном танцующем пламени, и не чувствую жара – лишь необычное, но приятное ощущение, когда огонь, будто лаская, касается моей кожи. Зейн исчез – наверняка проснулся в холодном поту, разбудив Эву. При мысли об этом я испытываю странное удовольствие и едва заметно улыбаюсь самыми уголками губ.
– Кайфово получилось, правда?
«Ли, ты ведешь себя отвратительно». «Это некрасиво – вот так игнорировать собеседника». «Лучше бы я вообще не писал тебе». Смотрю на непрочитанное сообщение от Яна и не решаюсь открыть – наверняка там будет что-то вроде этого. Впрочем, я заслужила. Кликаю на иконку с изображением конверта и быстро пробегаю взглядом по строчкам на экране.
Глазам не верю. Он что, ангел? Ян Свенссен слишком идеален. Либо что-то не так с ним, либо со мной, если нормальный человек автоматически кажется подозрительным типом с горой скелетов в шкафу. Я склоняюсь ко второму варианту, но если не увижусь с ним – не узнаю. Хотя кому я вру? Это лишь повод.
Мы назначаем встречу на завтра, и я начинаю собираться к маме. Сегодня ей пятьдесят – отличный повод отпраздновать юбилей в компании психически нестабильной дочери и толпы женщин-защитниц чистого океана. Боже, это даже звучит абсурдно. Вздыхаю, натягивая очередной бесформенный свитер, и тянусь за мотоциклетным шлемом.
Еще не дойдя до входной двери, чувствую запах ароматических масел, сладкого картофеля и тушеной капусты. Сумасшедшая смесь. Мама, как всегда, в своем репертуаре: сочетает несочетаемое так умело, что диву даешься.
– Детка! – Услышав, что я вошла, она откладывает поварешку и торопится обнять меня. – Как хорошо, что ты приехала!
– С днем рождения, мам!
Протягиваю большой крафтовый пакет, и она прижимает его к груди, радуясь, как ребенок.
– Спасибо, дорогая! Но ты же знаешь, это было необязательно.
– Знаю. – Улыбаюсь, глядя на ее светящееся от счастья лицо. И за что ей досталась такая дочь, как я? – Откроешь?
Мама с любопытством заглядывает в пакет и достает расшитое бисером длинное бежевое платье. Пару секунд она молчит, а потом с восторгом выдыхает:
– Лелия, это же платье из переработанного пластика, из новой коллекции Вэй Чжан…
– Ага.
Я заранее знала, какую цену выставлю, когда эпатажный азиат, не первый год взрывающий европейские подиумы, попросил отснять премьерный показ в Париже. «Ли, ты меня без ножа режешь!» – пытался торговаться дизайнер, но я была неумолима. Глядя сейчас на маму, понимаю, что оно того стоило.
– Нора! Как ты? С днем рождения!
За спиной раздаются голоса, и через минуту мамины подруги наперебой поздравляют ее, протягивая подарки, которые она аккуратно расставляет на столе. Сначала на нем появляется морковный пирог, затем две большие красные свечи, упаковка японского чая, тибетская поющая чаша, статуэтка Будды и книга про реинкарнацию. Незаметно качаю головой – не сюрпризы на юбилей, а стартовый набор сектанта. Но главное, что маме нравится: она с горящими глазами вертит в руках замершего в позе лотоса Шакьямуни, а после пытается вызвать звук из поющей чаши. Мама настолько искренне удивляется и радуется простым вещам, что иногда я забываю, кто из нас старше.
В разговорах об экологии, феминизме и новых реформах в стране время пролетает быстро – на часах уже девять, а я так и не приступила к обработке фото с концерта. Поднимаюсь, чтобы попрощаться с мамой, но она, как и в прошлый раз, опережает меня и просит сесть обратно. Видимо, это становится традицией.
– Опять гадания? Пощади, прошлого раза хватило… – Я не кривлю душой, мне до сих пор мерещатся повсюду красные маки.
– Нет. – Подмигивает мама. – У меня есть кое-что получше.
Настороженно наблюдаю за тем, как она разогревает что-то в огромной кастрюле и разливает по кружкам. Ее подруги при этом совершенно спокойны – видимо, знают больше, чем я. Подношу напиток к носу, принюхиваюсь. Корица, гвоздика, апельсиновая цедра. Глинтвейн? Что ж, немного горячего вина в дорогу – не преступление. Делаю глоток и тут же давлюсь.
– Это что, портвейн? – Откашлявшись, стираю рефлекторно выступившие слезы. – Ты решила пуститься во все тяжкие? Я думала, вегетарианцы не пьют, а если пьют, то слабоалкогольные напитки…
– Не просто портвейн! – Мама смеется, и сама делает небольшой глоток. – Лучший во всей Норвегии. Домашний портвейн Эммы.
