– Я помогу тебе развить доставшиеся от отца способности, а в процессе приложу все усилия для того, чтобы ни один из нас не оказался на медицинской каталке. Во всех смыслах. – Зейн делает паузу. – Мы выясним, кто такой этот Асаф и что он от тебя хочет.
– Мы? – Настороженно смотрю на него.
– После того, что произошло сегодня, эта проблема перестала быть только твоей, – объясняет джинн и вздыхает. – Иди, Ли. Отдыхай. И постарайся в ближайшие дни быть осторожнее.
Устало улыбаюсь ему, не отводя взгляд от темных глаз чуть дольше, чем обычно. Затем отдаю почти полную пачку сигарет, последний раз смотрю на загорающиеся в ночи созвездия и просыпаюсь.
Ощущение такое, будто меня били всю ночь. Не меньше двадцати человек. Ногами. Пару секунд щурюсь, привыкая к утреннему свету, а потом тянусь за телефоном.
Ян прислал сообщение, когда я уже спала. Еще вчера я бы ответила что-то остроумное или милое, но сейчас сама не знаю, чего хочу. Так ничего и не придумав, кладу мобильный обратно на тумбочку, а в голове вдруг всплывают слова Зейна: «…и в этот момент ты понимаешь, что любое твое решение неизбежно повлияет на будущее, изменит завтрашний день, в котором ты проснешься».
Черт возьми, когда все стало так сложно?
Одни встречают проблемы лицом к лицу. Другие их игнорируют, надеясь, что все решится само. Третьи впадают в панику и совершают ошибки, последствия которых иногда расхлебывают годами. У меня свой путь: я бегу от проблем на скоростное шоссе или в аэропорт – и то, и другое одинаково хорошо отвлекает от необходимости разбираться с неприятностями. Именно поэтому я сразу соглашаюсь на предложение слетать в Рим, чтобы провести фотосессию для молодой, но очень перспективной итальянской актрисы. Прогулка по западному берегу Тибра, огромная порция карбонары и самое вкусное в мире мороженое – вот то, что мне сейчас нужно.
Редактор высылает бронь билета на самолет, и в тот же день Ян пишет, что для съемок нового клипа ему придется уехать в Лос-Анджелес минимум на две недели. Стыдно признаться, но эта новость не расстраивает, а вызывает облегчение: на какое-то время я получаю отсрочку от необходимости обозначить наши отношения – если не ему, то самой себе. Мы вместе? Мы друзья, которые целуются по ночам? Мы просто друзья?
Ян сопровождает сообщение грустными смайликами, а я отправляю ему смешное фото с Тыквой и желаю не сгореть под жарким солнцем Калифорнии. Наверняка он рассчитывал на что-то более личное после того, что произошло между нами на кухне, но я не могу заставить себя сказать «возвращайся скорее, я буду скучать». Ян нравится мне, очень нравится, он идеален настолько, что легко сделал бы счастливой любую. Кроме меня. Возможно, я бракованная, сломанная кукла, но когда я думаю о нем, то не чувствую в груди тепла, которое предшествует любви. Вместо него – ни к чему не обязывающая симпатия и та же корка льда, что всегда разрушала мои отношения еще до того, как они начнутся. Иногда мне кажется, что я в принципе не способна на привязанность к мужчине серьезнее той, что испытываю к кошке.
До поездки в Италию остается несколько дней, и я решаю сделать все, чтобы провести их без лишнего стресса: во снах не выхожу дальше точки входа, в реальности катаюсь на мотоцикле по пригородам или гуляю по улицам в поисках интересных кадров. Однажды вечером я заезжаю в бар, в котором собираются байкеры. Взгляд сразу выцепляет из толпы пару знакомых лиц и уже через полчаса мы обмениваемся новостями, наблюдая за выступлением очередной однодневной рок-группы.
– Слышала, что случилось с Команданте? – спрашивает бородатый Фил, согласившийся когда-то научить меня водить, если я брошу наркотики.
– Нет, а что с ним? – Открываю фисташку, оставляя скорлупу на салфетке.
Команданте – прозвище, которое старый друг Олава получил после того, как пересек Латинскую Америку на мотоцикле, повторив легендарный маршрут Че Гевары. Впрочем, с аргентинским революционером его объединяло не только это – вряд ли во всей Скандинавии существовал человек отчаяннее и свободолюбивее Команданте. Долгие годы он служил для меня примером того, как важно верить в идею даже если все вокруг говорят, что она безумна.
– Не вошел в поворот на скорости, – говорит Фил, и фисташка падает на пол.
– Он… – мне страшно произнести «погиб». Будто этого не произойдет, и с Команданте все будет хорошо, если я не скажу о смерти вслух.
– Нет. – Качает головой бородатый байкер, и спазм, сжимающий легкие цепкой лапой мрачного жнеца, наконец отпускает. – Но лежит в коме уже месяц.
– Вот черт!
Чувствую отчаяние и злое бессилие. Команданте не заслужил такого – превратиться в подключенный к аппаратам овощ, едва отпраздновав сороковой день рождения! И без того плохое настроение портится окончательно. Пообщавшись с Филом еще полчаса, прощаюсь и выхожу на улицу.
