– Прости мою дерзость, Зенобия. – На секунду я слышу в его голосе грусть. – Безусловно, ты должна действовать так, как считаешь нужным. Историю не изменить, а подделывать сны недостойно по отношению к твоей памяти.
Женщина подходит к Зейну и ласково проводит ладонью по густым вьющимся волосам.
– Почему ты всегда говоришь загадками, дитя пустыни?
Он ловит ее пальцы своими и нежно сжимает.
– Потому что правда все равно не сможет исправить прошлое.
Я смотрю на их руки, а Зейн, почувствовав мой взгляд, вдруг смотрит на меня.
– Я вынужден оставить тебя, Зенобия. – Он обращается к ней, но глядит в мои глаза. – Береги себя и помни, что все сокровища Рима не стоят твоей свободы, даже если цепи, в которые закует тебя Аврелиан, будут из чистого золота.
Джинн кланяется и выходит ко мне, а легендарная царица Пальмиры, великолепная Зенобия Септимия остается стоять у стола, сжимая в кулаке сломанную напополам фигурку.
Зейн ничего не объясняет, а я не спрашиваю. Мы спускаемся вниз, на окруженную портиками со статуями чиновников и полководцев большую квадратную площадь. Кажется, это самый оживленный квартал города. Зейн жестом зовет меня за собой, и я стараюсь не отставать, с любопытством разглядывая снующих по улицам многочисленных торговцев, недовольно фыркающих вьючных верблюдов, сооруженные из мощных глыб известняка монументальные колоннады. Этот сон больше похож на путешествие во времени, чем на продуманную до мелочей иллюзию. Меня осеняет неожиданная догадка.
– Зейн, это твой родной город?
Он улыбается.
– В каком-то смысле. Джинны не рождаются и не умирают в привычном понимании, Ли. Однажды по воле Аллаха мы вдруг осознаем, что существуем, а перед тем, как исчезнуть навсегда, обращаемся в песок пустыни. Именно в Пальмире я когда-то осознал себя впервые, поэтому ты не ошиблась. Можно сказать, что это моя родина.
– Сколько же тебе лет?! – Пораженно останавливаюсь я.
Зейн подходит к одному из торговых рядов и прикасается к раскинутым на прилавке ярким струящимся тканям.
– Настоящий китайский шелк, потрогай, сейчас такого уже не делают. – Предлагает он. – Что касается твоего вопроса, то мне довелось лично застать времена, когда город еще называли Тадмором и из уст в уста передавали легенду о том, что он был построен джиннами специально для царя Соломона.
Провожу по мерцающим складкам ткани кончиками пальцев.
– А он правда был построен джиннами?
Взяв с другого прилавка кувшин с виноградным вином из Финикии, джинн протягивает его мне.
– Брехня от любителей писать статьи для «Википедии» и прочих интернет-энциклопедий.
Усмехаюсь и делаю глоток, ощущая необычный сладкий вкус финикийского вина. То, что я могу попробовать его хотя бы во сне – само по себе чудо. Отставляю кувшин и говорю не то ища подтверждения, не то констатируя факт:
– Твой сон больше похож на воспоминание.
Джинн кивает.
– Я часто возвращаюсь сюда, засыпая. В реальности от Тадмора мало что осталось, поэтому по ночам я воскрешаю его в своей памяти. Мне повезло, что она не такая короткая, как у людей. – Подмигивает Зейн.
Спрашиваю, пробуя на вкус щепотку слабо-жгучей куркумы у торговца из соседней лавки:
– Но почему ты не изменишь свои воспоминания, ведь здесь они подвластны тебе?
Чуть помедлив, Зейн отвечает:
– Ты слышала разговор во дворце. Я мог бы создать сон, в котором Римская империя потерпела поражение, а Пальмира стала ее новой столицей, но ни Зенобия, ни этот город не заслужили лжи, пусть и самой сладкой.
Испытующе смотрю на Зейна и спрашиваю, отчетливо понимая, что лезу не в свое дело:
– Кстати насчет Зенобии… У тебя что-то было с ней? Я имею в виду реальную царицу, а не ее проекцию.
– Ничего не скажу. – Хитро прищурившись, качает головой джинн и смеется. – Какая же ты все-таки любопытная, девочка-джинн…
Он подводит меня к лавке с благовониями и духами из Аравии. Аромат экзотических цветов, черной орхидеи и шиповника мягко перебивает другие запахи рынка – дубящейся кожи, мокрой шерсти для пряжи, чанов для окрашивания тканей, пряностей для еды. На пару мгновений он отвлекает меня, но потом в голову приходят новые вопросы, и я вновь поворачиваюсь к Зейну.
– Когда на корабле ты изображал Яна, то упомянул пирата Генри Моргана, который ограбил множество судов. Ты и с ним был знаком?
Джинн капает пару капель духов на мое запястье и аккуратно растирает подушечкой большого пальца.
– Встречались пару раз на Тортуге, – уклончиво отвечает он, и я невольно ахаю, представляя, сколько известных людей Зейн знал лично, а не по скупым описаниям из школьной программы.
Мне хочется задать ему миллион вопросов, попросить показать концерты The Beatles и Rolling Stones, уговорить познакомить с Зенобией и тем самым пиратом. Пусть они и живут лишь в его памяти, но ведут себя так, как можно было ожидать от реальных людей – они намного более настоящие, чем когда-либо будут герои моих собственных снов. Не знаю, как мне удается держать себя в руках, но Зейн все равно догадывается, о чем я думаю, потому что наклоняется к моему уху и шепчет:
– Если будешь хорошо себя вести, свожу тебя на Monterey Pop Festival16.
