– Тьфу! – плевались бабы. – Что ты в нём, в брыжастом, нашла? У него же щёки со спины видны! Тоже нашла красоту.
– Красота не красота, а силы мужской в нём много, – не соглашалась с бабами Татьяна Глазачева.
– Оно так. Но вот ведь гад – ни одной юбки мимо себя не пропускает. Говорят, Фенька Краснова, что на разъезде работает, опять от него забрюхатела.
– Дура, потому и забрюхатела, – лениво тянула слова сквозь полные яркие губы Татьяна, потом поворачивалась к бабам лицом и насмешливо щурила свои редкостные, неизвестно откуда, по какому блату, доставшиеся ей глаза. – Бабоньки, а ведь среди вас тоже есть виноватые! Ведь тоже не сумели товарищу Федякину отказать, легли под него… А? – По тому, как кое-кто из баб быстро опускал глаза, Татьяна определяла, которая не устояла перед соблазном, и тут уже смеялась звонко, беззаботно: – То-то бабоньки!
В этот раз что-то долго на разъезд не привозили цистерну. Дойдя без воды до крайности, никитовские мужики завелись, вооружились кольями, посигали на коней и помчались на разъезд, чтоб в очередной раз попытаться проучить Федякина – за небрежность в службе и котовство.
А Федякина на разъезде и в помине нет. Вместо него орудует какая-то незнакомая полная женщина с мрачным взглядом в линялом ситцевом платье:
– Ну чего всполошились? Федякина уж второй день как на фронт взяли.
– Какой фронт? – ничего не понимая, воззрилась на женщину никитовская конница.
– Да вы что, с луны свалились? Скоро неделя как война идёт, а вы до сих пор ни черта не знаете. Тоже мне, защитники Родины!
На следующий день и в Никитовке появился запыленный потный посыльный из военкомата, чуть живой от усталости. Он слез с велосипеда, окликнул сидящего у правления Шурика Ермакова:
– Эй, пацан, а куда все ваши взрослые подевались?
– Кто куда… Часть – на покосе, часть на разъезд за водой уехала. Скажите, а правда, что Гитлер на нас напал? И война уже пять дней идёт. Правда?
– Правда, – устало подтвердил посыльный, сел на ступеньку рядом с Шуриком, провёл ладонью по пыльному и потному лицу, оставив на лбу и щеках грязные полосы. – Не найдётся у тебя, парень, воды? Пить ужасно охота.
Шурик молча поднялся, сходил в правление, принёс кружку с водой.
– Спасибо, друг, – кивнул посыльный, выпил кружку залпом. Притиснул ладонь к губам, вытирая их. – А теперь нам с тобой нужно решить задачу государственной важности. Надобно собрать всех никитовских мужиков. Я, вишь, вон, – он похлопал рукою по брезентовой полевой сумке, – повестки привёз. – Помолчал. Добавил тихо, задумчиво, будто бы прислушиваясь к самому себе: – На фронт пора мужикам. Всеобщая мобилизация. Тебе-то сколько лет?
– Шестнадцать.
– Дай бог, чтоб до тебя очередь не дошла.
На следующий день в райцентр уехала на телегах первая партия мобилизованных. Не прошло и недели, как Никитовка заметно опустела: остались в деревне бабы, седобородые сивобровые деды, морщинистые древние старушки, да пацанва – Шурик Ермаков, окончивший девять классов и перешедший в десятый, человек восемь его ровесников, да те, кто много моложе, кто ходить ещё по земле толком не научился. Этих было побольше.
Спустя месяц и женщины стали уходить на фронт вслед за мужиками. Поначалу всем казалось, что война будет короткой, весёлой, чем-то вроде развлекательного фильма, которые быстро кончится – не успеешь и побывать на фронте, как скомандуют: «Отбой!» Но вот над Никитовкой прогремел первый гром, разваливший ясное дневное небо на несколько черепков, будто глиняный горшок: немцы разбомбили эшелон, шедший на фронт, и заусенчатым осколком был убит один из никитовцев, неприметный вялый парень, – в деревню пришла телеграмма и скорбный тяжёлый плач пошёл по Никитовке, передаваясь от дома к дому, от двора ко двору. Все ощутили вдруг, что война будет страшной, затяжной и что немало ещё кровушки прольётся.
