Война тем временем продолжалась. Конца-края, похоже, ей не было, разгоралось кадило всё сильнее и сильнее. Приходили с фронта похоронки, письма-треугольники от раненых, лежащих в госпиталях, вести о том, что кто-то пропал, уйдя в разведку, кто-то не вырвался из окружения, кого-то видели мёртвым у подпаленного танка, кто-то попал в плен. Даже не верилось, что в маленькой Никитовке может быть столько солдат, что всё это происходит с людьми, которых Шурик знал с зелёного, ещё бесштанного детства, которые и на воинов-то, честно говоря, похожи были не больше, чем домашняя кошка на саблезубого тигра. Уж очень они безобидными, небоевитыми, мужики никитовские-то были – эти кое-как одевающиеся, кое-как обувающиеся, мирные люди, борцовского пыла которых обычно хватало лишь на несколько минут. Видно, время-времечко, оно сильно людей меняет.
Газета «Правда» – а из центральных газет получали только «Правду», – приносила в Никитовку разные вести. Все затихали, когда Шурик читал бабам и старикам заметки о делах на фронте, лица становились вытянутыми, напряжёнными.
– Неплохо было бы, если б нам американ подсобил, – вздыхал дед Петро, вытирая нос концом шарфа-самовяза. – Пора господам хорошим в драку вступить.
– Отправь, дед, письмо наркому иностранных дел, пусть он прикажет американцам. Вот тогда сообща и повоюем, – не выдерживая, ехидничал Юрка Чердаков.
– Молчи, кашеед, – прикрикивал на него дед Петро, напускал на себя строгость, вскидывался гордо словно кочет. – В общем, и без американа бьём Гитлера и в хвост, и в гриву. За чупрынь его дёргаем, усы дерём.
– Бить-то бьём, а конца войне не видно. Дед Петро прав – американец должен в войну встрять, – Клава Овчинникова одёрнула на коленях юбку, поймав скользящий взгляд Юрки Чердакова.
– Всё, пора за работу! – Шурик вставал первым. – Подъём!
– Три тыловых «гэ» наживать, – хмыкал Юрка, – горб, грыжу и геморрой.
– У кого «гэ», а у кого… – голос Шурика терял звонкую ломкость, делался жёстким, будто Шурик сутки на ветру провёл: он умолк потому, что уловил растерянный, казалось бы, совсем беспомощный взгляд Сенечки Зелёного, устремлённый куда-то за спины говоривших, и неожиданно сгорбился от чего-то тоскливого, непонятного, наполовину пустого…
Все за зиму, несмотря на худые харчи, все же окрепли, поздоровели: Чердаков, например, совсем в мужика превратился, с таким уже опасно связываться, сам Шурик хоть и не прибавил в силе, но тоже чуть подрос, голос – вона! – хриплым, взрослым сделался, а вот Сенечка Зелёный каким был, таким и остался – хлипкий, щуплый, квелый словно огурец недоросток. А тут ещё весть с фронта пришла, совсем пригнула Сенечку к земле – погиб его близкий родственник, председатель колхоза Зеленин. Хоть дядя никогда и не баловал племянника, мужиком он был довольно суровым и скупым и слова ласковые, подбадривающие обычно держал в загашнике, редко кого ими одаривал, а всё же оказалось – занимал он в Сенечкином мире, в душе его, прочное, чувствительное место.
Сенечкины глаза вдруг расширились, в них вспыхнуло что-то радостное и одновременно тревожное, – Шурик не сразу понял, в чём дело.
