– Ты меня не убьешь. Ты слишком похожа на свою мать! Такая же добрая и бесхребетная…
Джексон сжала пистолет так, что ногти на руке побелели. Вэ-А смотрел на нее: наглый, улыбающийся. Он был уверен в своей неуязвимости. Она выстрелила в пол еще раз.
– Я тебя, кажется, предупреждала, чтобы ты не смел ничего говорить о маме. Ты ее никогда не любил! Она была нужна тебе, чтобы родить меня! Чтобы меня, – она задумалась в поисках нужного слова, – произвести! Ты не любил ее, ты с нею скрещивался!
– Женечка, послушай, у тебя срыв. Я все понимаю. Я тоже когда-то через это прошел, когда пришлось в первый раз обо всем узнать. Дай мне пистолет и пойдем домой… м-да. Ну, что ты? Правда думаешь, что сможешь убить меня?
Джексон помотала головой.
– Ну и вот. Опусти его. Пойдем домой. Завтра сходишь к своим и все им расскажешь. Сегодня ты очень устала…
– Тебя я убить не смогу, – повторила она, не слыша его. – Сейчас не смогу. Но можно ведь…
Вэ-А помрачнел и сделал шаг по направлению к дочери.
– Не приближайся! Как ты там говорил: с человеком можно много чего сделать, если узнать, чего он больше всего боится, так? Ты знал, чего я боялась. Я боялась остаться одна. Боялась маму потерять, потом тебя, теперь этого рыжего, дурака… Больше я ничего не боюсь. Я его уже потеряла.
– А меня? – усмехнулся Вэ-А, и лицо его стало похожим на звериный оскал. Перед нею стоял уже не отец, а министр погоды, главный хранитель Тайны.
– Тебя я давно потеряла. Зато я нашла кое-что. Я нашла твой секрет. Я знаю, чего ты боишься, – Джексон уперлась спиной в холодную стену.
– Чего же?
– Ты боишься, что вещи будут происходить сами собой. Что все будет развиваться не так, как ты запланировал. Ты привык все знать и все видеть. И всем управлять. Тебе страшно представить, что у тебя что-нибудь не получится. Что люди будут не нормальными, а… обычными. Разными! Ты боишься, что план не сработает, и знаешь что? Он уже не срабатывает! Я никогда не стану больше тебе помогать! Я пойду и всем все расскажу!.. А если ты попробуешь меня поймать и остановить, я убью себя! Я – тоже часть плана, ведь так? А когда меня не станет, все сломается!.. Весело, да? Люди ушли на Пустыри, а управлять ими некому! Ты-то уже старенький будешь, вот смеху, да? И люди начнут делать, что хотят! Вообще что хотят! И детей у всех будет, сколько влезет!..
Лицо министра погоды дернулось. Он сделал еще один шаг и вытянул руку, намереваясь схватить пистолет.
– Нет, Женечка, – прохрипел он, внезапно потеряв голос, – ты не посмеешь! Ты здесь не при чем, это я во всем виноват!
– Да, точно, – ответила Джексон, чувствуя пальцем теплый курок, – это точно. Во всем виноват ты.
---
Маргарита Витальевна стояла возле палаты, глядя в узкую дверную щель, как на больничной койке, весь в гипсе и бинтах, всхлипывает и дергается во сне ее сын, тринадцатилетний Коля Карпенко. В коридоре раздались шаги – это возвращался с вечернего обхода доктор Беков.
– Шли бы вы домой, дорогая моя, – сказал он, подходя, – он заснул, завтра снова придете.
Маргарита Витальевна заплакала.
– Ну-ну-ну… Что такое? – Беков совсем не умел, а точнее, давно разучился утешать плачущих женщин. Он усадил Колину маму на мягкую скамью возле стены и встал рядом.
– Он меня сегодня мамой назвал, – сказала женщина еле слышно.
– Так ведь это же хорошо…
– Нет, – она замотала головой, расплескивая текущие по щекам слезы, – я его спросила: ты так сказал, потому что вспомнил? А он мне: нет, просто я убедился и привык, что вы моя мама… «Вы», понимаете, доктор, он со мной на «вы»!
И Маргарита Витальевна снова разрыдалась.
– Ну что ж вы хотели, – Беков знал, что опять говорит не то, но не стал останавливаться, – у мальчика черепно-мозговая, столько переломов… Позвоночник чудом уцелел. Вам надо бога благодарить, что он жив остался… Если бы не то дерево, которое его задержало. Упал-то он с какой высоты – сами знаете… А потеря памяти – это обратимый процесс. Все вернется.
Женщина кивнула и вытерла слезы насквозь промокшим платком.
– Доктор, я просто не понимаю… Но он же не забыл, как говорить, как считать. Что такое солнце, море – он не забыл! Я ему сегодня фотографии принесла, из Африки, с маяка! Он сам сказал, где там море! Я ничего не подсказывала… А меня он не помнит. Имени своего не помнит, откуда упал, где был весь месяц – ничего.
– Ну, я не специалист, конечно, – пожал плечами Беков, – но вот это все: говорить, ходить… Это же управляется другими отделами мозга. Центры Брока и Вернике, мозжечок – это все очень глубоко залегает. Это не так просто повредить. А память, особенно такая, поверхностная… Вы меня извините, конечно, но море у него – это генетическое, это еще от предков, от обезьян. А вы, вся его школа, друзья его – это только самый верхний слой, кора больших полушарий… Ударился и забыл.
Доктор понял, что сказал что-то совершенно ненужное и жестокое. Эта плачущая женщина нуждалась не в объяснениях. Ей нужна была надежда.
