— Кто там? Что ему нужно? — громко спросил Спитамен.
В шатер, откинув полог, вошел один из стражников:
— Говорят, там пришли усрушанцы, господин!
— Проводите их сюда!
Все поднялись и стали по одному выходить из шатра.
Оказалось, что это Камак с несколькими товарищами. Все были ранены. Тяжелее всех Камак. Поддерживаемый с двух сторон, он еле передвигал ногами. Ему тут же было постлано на траве по тенистую сторону шатра. Послали человека за табибом. Спитамен распорядился оказать помощь и другим усрушанцам, их развели по шатрам, чтобы умыть, перевязать раны, накормить и напоить. Однако молодой усрушанец, поддерживавший Камака под руку, остался, полагая, что может пригодиться своему предводителю. Опустился возле него на колени, поправил подушки, которые подложили Камаку за спину, чтобы ему было удобнее сидеть, поднес чашу с холодным кумраном. Отпив, Камак утер рукой губы и сказал:
— Одолели нас юноны, Спитамен… Немногим из наших удалось спастись… Но что ни день поднимаются против Искандаровых войск жители других кишлаков… — Камак умолкал и делал длинные паузы, ему было трудно говорить. — Но им никогда не уничтожить нас всех, Спитамен… Еще не раз сердце Искандара сожмется от страха, когда он услышит о нас… Пусть не думает, что этим все кончилось. Главная битва впереди…
Спитамен опустился возле Камака на одно колено и, положив ему на плечо руку, сказал:
— Ты прав, храбрый воин. Усрушанцы напомнили кровожадному Искандару, что и он смертен. Он еще раскается, что пришел к нам, в Согдиану… Прости, я должен покинуть тебя. Пришел табиб, чтобы облегчить твои страдания. Скорее выздоравливай, и мы еще сразимся с Искандаром… — Спитамен встал и обратился к молодому усрушанцу, на которого до этого поглядывал с любопытством: — Скажи, джигит, где я мог тебя видеть?
— В селении Хамад. Мне и Зохиду старейшины поручили стеречь Бесса…
— А-а, так ты и есть один из тех, кто хотел до самого Экбатана следовать за Бессом, надеясь овладеть его перстнем? — засмеялся Спитамен.
— Да что вы, господин, — смутился Танук. — Это Зохид не желал расстаться с таким богатством. Теперь из-за него треплют и мое имя. Воистину, возясь с котлом, нельзя не измазаться сажей…
— Перстень, проглоченный Бессом, стал притчей во языцех. Шайки разбойников шныряют вокруг Экбатана, ищут место, где предан земле этот несчастный царь царей…
В тот день в лагере был объявлен траур по погибшим усрушанцам. Чтобы умилостивить Ахура — Мазду, совершили обряд жертвоприношения, зарезали несколько верблюдов и лошадей. Разожгли огромный костер, и, когда искры и дым достигли неба, жрецы обратились к Всемогущему с молитвами…
Александр остановился в небольшом селении Хата, прилепившемуся к основанию высоченной горы, увенчанной ледяной шапкой. Тут было прохладно. По ночам даже выпадал иней. Горный ландшафт напоминал воинам их милую Македонию. Им приятно будет отдыхать тут целых три дня. В хижины натаскали побольше соломы, чтобы было мягко и тепло спать. А через три дня, покидая селение, они бросят на солому головешки. По пути они уже сожгли большие кишлаки Газо, Килес, Мамакент и еще несколько, названий которых и не выговоришь, не сломав язык. А сколько их еще будет впереди… Чтобы никогда впредь не посмели варвары выступать против сына Бога, и потомкам своим накажут… конечно, если кто из них уцелеет… Так размышлял Александр, облаченный в восточные одеяния, полулежа на мягких матрацах и покуривая поданный ему чилим с дьявольской травой, от которой приятно кружилась голова, а по телу распространялась сладкая истома, которая поневоле заставляла думать о чем-нибудь приятном…
Но от приятных мыслей Александра отвлекли донесшиеся со двора резкие голоса. Он сел, раздраженный тем, что ему испортили настроение.
— Плохая весть, Великий царь!.. — сказал Лисимах, войдя в комнату, а затем пропустив гонца.
На том не было лица. Он оброс, почернел, глаза ввалились. «Похоже, он загнал не одного коня», — подумал царь и протянул руку для простокинезы.
Гонец бухнулся на колени, облобызал унизанные перстнями пальцы царя и взахлеб заговорил:
— Спитамен у Мараканды!.. Осадил ее со всех сторон!..