Весной 1982 года я, наконец, получила советскую визу и смогла вернуться в Ригу. В моей жизни начался новый этап, и хотя я еще в течение нескольких лет читала лекции в университете на правах преподавателя-пенсионера и опубликовала ряд статей, связанных со Стендалем, главным содержанием моей жизни теперь были мысли и забота о моих близких.
Эпоха гласности, начавшаяся во второй половине восьмидесятых годов, после прихода к власти Михаила Горбачева, вдохнула в нашу жизнь мощную струю свежего воздуха. Эти годы ярко запомнились мне всеобщим небывалым интересом к политике, к выступлениям молодых демократов экономистов, юристов и других, вдруг появившихся на политической арене.
Затаив дыхание, я наблюдала по телевизору за противостоянием Горбачева и Андрея Дмитриевича Сахарова, знаменитого академика – борца за права человека, которого Горбачев вернул в Москву из горьковской ссылки, но хотел обуздать. Депутаты – правоверные коммунисты, заполнившие зал заседаний Верховного Совета СССР, пытались заглушить высокий голос Сахарова непрерывными рукоплесканиями, Горбачев то и дело прерывал его и призывал покинуть трибуну, но Андрей Дмитриевич упорно продолжал свое выступление…
Личность Горбачева вызывала бурные споры, но в одном мы все были согласны: он выпустил дух свободы из бутылки и загнать его обратно уже не удастся.
Все, кто только мог, выписывали газеты и журналы, в условиях гласности открывшие шлюзы информации, хлынувшей широким потоком: о сталинском режиме, о сети Гулага, о плачевном состоянии экономики, о новых идеях и инициативах в разных областях. На страницах печати появлялись ранее запрещенные произведения художественной литературы. Тиражи периодических изданий непрерывно росли, но все равно их не хватало, и в библиотеках за ними выстраивались очереди. В Государственной библиотеке, где я проработала много лет, мне выдавали эти издания на дом на ночь или на выходной день с непременным условием вернуть их к моменту открытия библиотеки, и я никогда не подводила своих бывших коллег.
В 1990 году, в разгаре этих событий, когда противостояние старого, застывшего советского режима и новых демократических сил достигло своего апогея, я переехала к своей дочери в США, но ежегодно проводила часть времени в Латвии, вскоре славшей независимой – в Риге у меня оставались внуки и правнуки, а также в поездках по странам Американского континента, Европы, Ближнего Востока и Азии, благо мне возобновили немецкую вдовью пенсию, и это позволяло мне скромно путешествовать.
Во время одной из своих поездок я узнала о путче в Москве и о свержении Горбачева. В эти дни августа 1991 года я находилась в Амстердаме и 20 августа совершала однодневную экскурсию по Голландии. Во время обеда в ресторане в Роттердаме я вдруг услышала слова «путч», «Горбачев», доносившиеся с соседнего стола, где несколько голландцев обедали и что-то оживленно обсуждали. Из Роттердама наш экскурсионный автобус направился в Гаагу, где здание Министерства иностранных дел было оцеплено полицией. Не вдаваясь в подробности, наш гид сообщил, что там в это время проходило экстренное заседание министров иностранных дел Европейского сообщества в связи с событиями в Москве.
Я сгорала от нетерпения узнать побольше о случившемся СССР. Когда наш автобус вернулся в Амстердам, было уже поздно и газет нельзя было достать. В моей маленькой гостинице не было ни телевизора, ни радио. Дождавшись утра, я побежала за газетами и из немецкого издания «Die Welt» узнала подробности о государственном перевороте в Москве. На душе было очень тревожно. Весь день 21 августа был заполнен посещением большого музея Винсента Ван-Гога и дома-музея Анны Франк, где в очереди перед входом я разговорилась с американским туристом-бизнесменом, тоже очень обеспокоенным событиями в Москве. Как потом оказалось, в этот самый день путч провалился, о чем я позже узнала не только из газет, но также во время грандиозного концерта на канале Принценграхт, в центре Амстердама, состоявшегося 23 августа. В нем принимали участие большой симфонический оркестр Амстердама, выдающиеся солисты и певцы.
Этот потрясающий вечер начался концертом русского пианиста Андрея Гаврилова. Он-то и обратился к публике с краткой речью на английском языке, в которой сообщил о провале путча в Москве. Что тут началось! Многотысячная аудитория, заполнившая все пространство вдоль канала и почетные места на большом плоту, где стоял рояль и размещался оркестр, люди, сидевшие и стоявшие у открытых окон прилегающих зданий, – все бурно зааплодировали, вверх полетели пробки от бутылок с шампанским, припасенных вместе с корзинами с угощениями к этому ежегодному событию на канале. На фасаде гостиницы «Пулитцер», в центре этих событий, появился большой плакат, на котором от руки были начертаны слова: «Gorbatchev – Gavrilov – tov!», что означает «хорошо». Горбачев был в те годы в Европе самым популярным и всеобще известным государственным деятелем.
