Лиза расцеловывает в обе щеки Ларину, а на меня машет рукой, с важным видом сообщив, что я обойдусь без нежностей, так как для этого у меня есть Лиля.
У меня. Есть. Лиля. Она и правда у меня есть? Я подхожу к ней и беру за руку, сжимаю ладонь, чтобы знала: я рядом. А она смотрит таким доверчивым взглядом, что хочется и вовсе никуда не идти. Остаться с ней и вытрясти из ее головы предрассудки, сомнения и страхи. Все, что мешает жить. Быть со мной. Но нужно верно расставлять приоритеты. Ее будущее важнее моих чувств. Поэтому я отстраняюсь от постороннего шума, как только ведущий объявляет наш выход. Делаю то, что должен, на пределе возможностей. И когда Лиля дрожащим голосом, еще робко и застенчиво выкрикивает: «О горе мне!» – глазею на нее так откровенно, чтобы почувствовала все: мою любовь, поддержку, веру в нее. Чтобы дальше говорила смелее. И уголки ее губ подпрыгивают в ответ.
Лиля жалеет о моей участи быть Ромео и с каждым новым словом больше вживается в роль. Звучит искреннее, двигается увереннее. Я любуюсь каждым ее жестом, живой мимикой. Она в фокусе. Вижу только ее, все размыто вокруг. Наверное, поэтому не сразу замечаю, что… что-то не так. Да, определенно. Движение на фоне. Много движений. Гулкий шепот, который сбивает. Я свожу брови, пытаясь въехать, когда Тим проносится через кулисы к звукарю, пока тот столбом стоит, чтобы нажать на микшерном пульте и компьютере сразу все кнопки и остановить видео, которое играет на экране. Только сейчас увидел, что вместо цветочного сада с колышущимися на ветру красными розами… там я. Мой затылок. И Лейла. Она меня целует. Ну, точнее, выглядит это, как будто мы оба увлечены процессом и я не оттолкну ее в следующий момент: запись, сделанная из дверей лекционной, обрывается очень вовремя. И она зациклена. И мы целуемся снова, и снова, и снова… Пока не гаснет экран и не раздается громкий вздох Тима, который, глядя на меня с вытаращенными глазами, пожимает плечами и мотает головой: без понятия, что это было.
Я оборачиваюсь к Лиле, готовый прямо сейчас и при всех начинать оправдываться, падать на колени и каяться во всех смертных грехах. Но она в эту секунду смотрит на Лейлу, которая, подсев к моему отцу, что-то втирает ему. С бумажным стаканом кофе, который нервно крутит в руках. И я понимаю, что Лиля все поняла без меня.
– Лиль, – зову негромко, прожигая глазами ее висок.
Она сглатывает, но не шелохнется. Взгляд направлен в зал. Никаких эмоций не показывает, а я не пойму – рванет или нет. Ничего не понимаю. Что делать – тоже. Взять, сгрести в охапку, спрятать ото всех и не выпускать, пока не услышит меня? Да. Делаю к ней шаг, приняв решение, а она резко идет навстречу, огибает меня и останавливается лишь на краю сцены.
– Изменник! – кричат из зала.
– Фу! А я голосовала за тебя!
– Ты обманывал беременную девушку?
– Или ты не только ей заделал ребенка?
Отдельные обрывки фраз долетают до меня, но не трогают. Меня вообще мало трогает происходящее, пока Лиля не выстреливает громким «хватит» со сцены. В один миг смолкают все; даже Лейла, решившая сбежать от лишнего внимания и гнева отца, к которому сунулась при матери, застывает на полусогнутых ногах на пути к выходу. Тим, спасибо ему и на том, гасит прожектор, чтобы мы не чувствовали себя как на витрине, и теперь я вижу десятки, сотни уставившихся на нас лиц.
– Но он обманывал… – выплевывает снова кто-то, а Лиля резко перебивает, пока я подхожу ближе, чтобы лучше видеть ее.
– Он не обманывал! – прикрывает на миг глаза, а сама говорит громко и четко. Сжимает маленькие кулачки и следом вытягивается струной так, что кажется выше, чем есть. – Меня не обманывал. А мы…
Так и смотрит только перед собой, пока я мысленно умоляю ее обернуться.
– Данил мне не изменял, – заявляет твердо и улыбку давит из себя безразличную. Меня пугают такие перемены в ней. – Он не мог мне изменить, потому что мы не встречались по-настоящему. Он меня не обманывал и ничего мне не обещал. И может, – запинается, – ц-целоваться… он может целоваться с кем захочет. Мы просто подыграли сплетням, чтобы выиграть конкурс.
Каждое ее слово бьет болевым прямо по сердцу. А она никак не останавливается, гасит меня контрольными в голову:
– Мы… – короткий вздох, – всего лишь сплетня. И всё.
Мои мысли превращаются в кровавое месиво. В ступоре медлю несколько секунд, пока Лиля спускается со сцены под громогласную тишину. А когда по щелчку включаюсь и бегу следом за ней, начинается хаос: все вскакивают с мест, шумят, спорят друг с другом, что-то выкрикивают в мою сторону. Плевать. Я пробираюсь через толпу, теряю ее из виду. Сердце на панике стучит так, что вот-вот пробьет дыру в ребрах и выскочит из груди.
– Она ушла туда! – Лиза машет руками в направлении, куда теперь мчусь.
Нагоняю Лилю у гардероба, перехватываю за локоть.
– Стой! – вырывается жесткое и острое, как бритва. – Стой, – сразу повторяю просьбу спокойнее и нежнее, хотя дыхание сбито и каждый вдох-выдох дерет горло.
