Серость — это звук, столь оглушительно громкий, что вы можете услышать его только в тишине. Серость — это прикосновение, прикосновение огромных свертков шерсти. Серость душит, она заполняет все пространство вокруг, она душит, и вы тонете на суше. Вы глохнете, вам нечем дышать.
Чернота не такая. Ее несложно понять. Чернота — это не так плохо, как думает большинство людей. Чернота — это лишь тьма. Она исчезает, когда становится светло.
А вот серость всегда рядом. Когда светло, когда темно, серость рядом, она ждет, она подкрадывается к вам. Она хочет уничтожить вас. И вы не поймете, что случилось, пока не будет слишком поздно. Пока вы уже не сможете дышать, не сможете видеть, не сможете слышать, не сможете чувствовать.
Мой мир полнился серостью.
Я должна была остановить это.
Я должна была победить серость.
Конечно, никто не понимал меня. Это происходило с ними, я видела, как серость проникает в их жизнь, но они этого не замечали. Или не хотели замечать. Они притворялись, будто все в порядке. Они стояли у принтера, болтали, смеялись. Они притворялись, что не чувствуют серости, навалившейся им на плечи. А я видела эту серость. Я смотрела на них. Я хотела, чтобы они заметили ее и что-то с ней сделали. Я смотрела на серость и хотела, чтобы она исчезла. Серость уже захватила мою жизнь, я не хотела, чтобы такое же произошло с ними.
Я им не говорила. Я должна была им помочь. Показать им, как нужно бороться с серостью. Я надевала на работу красный. Желтый. Зеленый. Я красила ресницы синим. Я красила губы алым. Я надевала красное платье. Я надевала желтые туфли. Я надевала зеленый шарф. Я показывала им, что они не должны поддаваться серости. Даже я, та, чей мир уже захватила серость, может бороться.
Я не подходила им. Вот что они сказали. Сказали, когда «освободили меня от обязанностей». Я была отличным менеджером в течение пяти лет, но сейчас меня явно интересовало что-то другое. Вот что они сказали. Они выплатили мне большую премию и пожелали удачи во всех моих начинаниях. Но это было неважно. Я и так уже проигрывала битву с серостью. Дома я могла сосредоточиться на своей битве. Я могла победить.
Если бы мне не пришлось заботиться о других, я вспомнила бы, почему серость начала наступление на мой мир. Тогда я могла бы справиться с ней. Я могла бы победить, если бы у меня только было время.
На кладбище было много серости. Оно тянулось на долгие мили. Я бродила там, глядя на надгробия. Читая надписи. Глядя на тех, кто уже проиграл битву. Читая, как их битва описывалась лишь парой строк. Жизнь, сжатая до пары строк на надгробии. Это казалось мне неправильным.
На надгробиях нужно писать, как жили эти люди, как они умерли, какое значение они имели для мира. Какой смысл во всем этом, если в конце ты получаешь лишь пару слов, выбитых на камне? Слов, лишенных смысла.
Я подолгу стояла у надгробий со словами «любящая мать». Я такой не стану, верно? Если серость победит, они не напишут такого обо мне. А что они напишут обо мне? Какие слова я хочу получить на надгробии? Хочу ли я вообще, чтобы обо мне что-то писали?
Я хочу, чтобы все вновь стало нормально. Я хочу, чтобы все вновь стало хорошо. Разве это так много? Я хочу нормального. Может, это и много. Может, все дело в том, что Лео появился на свет не вполне нормально. Может, все это происходит из-за того, что Лео никогда и не должен был стать моим сыном.
ДЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЫНЬ!
ДЗЗЗЗЫНЬ! ДЗЗЗЗЫНЬ!
ДЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЫНЬ!
Я открыла глаза, вскинувшись ото сна. Свет был включен. Я уснула над книжкой по психологии, которую конспектировала. Пуховое одеяло, прикрывавшее мои ноги, сползло на пол. Я посмотрела на часы. 2:07. Почему я проснулась? Я что-то услышала? Или мне что-то приснилось? Со мной такое случалось. Иногда я вскидывалась ото сна, не понимая, где я нахожусь и что происходит.
ДЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЫНЬ!
Я выпрямилась, сбросила одеяло и, поправив халат, побежала в коридор к домофону.
— Это я, — сказал Мэл.
— Ох! — Я нажала на кнопку домофона, впуская его.
Мэл не приходил ко мне в два часа ночи — вернее, просто после полуночи — уже много лет. Он редко делал это после того, как познакомился со Стефани, и никогда с тех пор, как они съехались, а потом и поженились.
Дело было не в том, что я стала не нужна Мэлу, и не в том, что ему не хотелось бы прийти, если у него было настроение или возникали какие-то мысли, которыми он срочно хотел поделиться со мной. Просто я уже давно объяснила ему, что Стефани такого бы не одобрила. Кейт был не против ночных визитов Мэла, особенно если сам в это время был на дежурстве, — это означало бы, что я дома не одна. Но Стефани была не так уверена в моей дружбе с Мэлом, как Кейт.
Даже сейчас она иногда смотрела на меня искоса, и я понимала, что она подозревает меня в том, что я хочу отнять у нее Мэла. Волны ее недоверия расходились по комнате, и мне казалось, что я вижу их воочию.
