Я смотрела в потолок, а его слова проникали вглубь моей души. Серость начала отступать. Да, я поступила с ним несправедливо. Но дело же было не в нем. Дело было только во мне. Как и все остальные, Мэл не понимал этого. Не видел этого. Этого не поймешь, пока не очутишься здесь. Там, где я сейчас. Этого не поймешь, пока серость не завладеет тобой и ты не будешь готов на все, чтобы остановить ее. И иногда единственной возможностью остановить серость, прекратить медленное, мучительное удушье, становится уход. Просто уйти. Распахнуть дверь с надписью «выход», зная, что пути назад уже не будет. Что это конец.
— Мне нужно поспать, — прошептала я, закрывая глаза.
Я слышала, как Мэл встал, поставил стакан на столик у стены, подошел к мне.
Он поцеловал меня в лоб.
— Я люблю тебя, — прошептал Мэл.
Когда он ушел, я открыла глаза и посмотрела на дверь, думая, как бы мне выбраться отсюда.
Но Мэл все еще смотрел на меня. Стоял в дверном проеме, высокий, сильный. Стоял и смотрел на меня.
Он улыбнулся, прикусив губы, развернулся и ушел.
Я изменила свое расписание, работала только днем, чтобы вечером готовить ужин. Мы ели блюда ганской кухни: тушеную говядину с арахисом, рис с фасолью, фуфу, гари, жареные бобы, ганский плов. Такие блюда мы ели в детстве. Так кормила нас мама — в хорошие и плохие времена.
Я готовила ему, потому что любила стряпать. Я готовила ему, потому что видела, как Мэл расслабляется от аромата и вкуса этих блюд.
Я видела, как моя стряпня развеивает туман страха, окружавший его, когда Мэл приходил ко мне, повидавшись со Стефани. Он не говорил мне, что с ней, я не спрашивала. Мы ели, говорили и засыпали на диване. На шестнадцатый день он не пришел, и я поняла, что Стефани дома. Я поняла, что с ней все в порядке.
—
Это чувство росло во мне уже давно. Оно-то и спровоцировало мой срыв, и я понимала, что могу предотвратить очередной. Если говорить об этом, то будет не так страшно. Мэл мог делать то же, что и всегда. Он мог противостоять этому вместе со мной. Конечно, не то чтобы мог, не полностью, но знание того, что он слушает меня и все понимает, позволяло мне почувствовать себя не такой одинокой.
— Я подберу тебе ребеночка в супермаркете на следующей неделе. Или ты хочешь, чтобы я отправился в отдел деликатесов? Там дети органического происхождения, да еще сдобрены биодобавками.
Я рассмеялась, а потом стукнула его кулачком, чтобы он прислушался ко мне.
— Я серьезно. Я хочу ребенка.
Шаги Мэла замедлились, он остановился. Мэл молчал, глядя на аллею, потрясающее буйство зелени, привычное для сельской местности в Уэльсе.
— Ты давно думала об этом? — спросил он.
— Полгода, может, год.
По его глазам я видела, как промелькнула в его сознании мысль: «Что?»
Утрата и разрыв. Вот что провоцирует меня. Когда мне было тринадцать, наш пес Герцог умер, а через полгода мы переехали из Лондона в Ноттингем. Я потерялась там, мне нелегко было завести новых друзей. И я так скучала по Герцогу. С тех пор все переменилось.
— Поэтому? — спросил Мэл.
— Мне так кажется. По крайней мере, это стало одной из причин.
Мэл отвернулся, вновь и вновь прокручивая в голове одну и ту же мысль. То, что случилось восемь месяцев назад, можно списать на эту причину.
А потом Мэл повернулся ко мне, взял меня за руку, и мы пошли дальше по аллее.
— Какие у нас варианты? — спросил он.
— Никаких. У меня не может быть детей. Вот и все. Я говорю тебе только потому, что не хочу вновь утратить связь с реальностью. Я надеюсь, что если поговорю с тобой об этом, то станет легче.
Мы прошли по тропинке, слушая, как похрустывают веточки под нашими ногами. Тут было так мирно и тихо! Да, пели птицы, возились в кустах какие-то мелкие зверьки, но все они лишь поддерживали тишину. Чистую, незамутненную тишину.
— Знаешь, до последнего времени я не понимала, от чего ты отказался. Ты отказался от шанса стать отцом. Это многое значит для меня. Спасибо тебе.
— Ты правда хочешь ребенка, Стеф? — спросил он.
Когда я думала о детях, я чувствовала пустоту. Дети… Я не могла иметь детей. Но мне так хотелось! Хотелось, чтобы у меня был ребенок. Чтобы я могла обнять его. Чтобы он был моим. Я хотела о ком-то заботиться. Любить кого-то.
— Правда, — ответила я.
— Тогда мы что-нибудь придумаем. — Мэл обнял меня, притянул к себе, делясь своей силой. Теплом своего тела. — Ладно? Мы что-нибудь придумаем.
Оплодотворение «in vitro»[4] было невозможно. В государственной клинике очередь была расписана на годы вперед, а операция в частной клинике была нам не по карману. Да и как все гормоны, которые придется принимать, будут сочетаться с моими лекарствами?
Взять ребенка на выкармливание? Нет, это тоже было невозможно. Я не могла бы заботиться о малыше лишь пару дней или недель, с тем чтобы потом объявились биологические родители и потребовали его назад.
