До этого я не понимала, насколько у меня болит горло. Наверное, они засунули туда трубку, чтобы очистить желудок от таблеток. Они никогда не отличались нежностью. Я видела, как они это делают. Пару раз я была в сознании, когда в меня запихивали такую трубку. Наверное, врачи не понимают, что горло очень чувствительно и оно будет болеть, если столь бесцеремонно засовывать туда трубку.
Звук воды, льющейся в стакан, был нестерпимо громким, он болью отдавался в голове. Мне хотелось зажать уши, но мои руки были привязаны к кровати. Мэл дал мне соломинку, чтобы я могла попить воды, приподнявшись в кровати. Вода была теплая, комнатной температуры, но пить ее все равно было приятно. Я чувствовала себя засохшей. Высушенной. Иссушенной. Настолько иссушенной, что меня могло развеять ветром, как прах. Как пыль.
— Ты прочитал мой дневник? — осторожно спросила я.
Если Мэл нашел шоколад, мой тайный запас шоколада… благодаря шоколаду я могла сопротивляться серости, могла быть счастливой… если он нашел шоколад, то нашел и дневник. Мои сокровища хранились в коробке из-под туфель на верхней полке в нашем шкафу. Мэл туда никогда не заглядывал. Иногда он посмеивался надо мной из-за того, что у меня так много туфель, но до теперешнего момента он не знал, что, кроме туфель, в каждой коробке лежало по нескольку плиток шоколада и пачке сигарет. В коробке с черно-желтыми туфлями — пятнистыми, словно шкурка леопарда, — лежал мой дневник.
Когда Мэл не ответил, я повернула голову и посмотрела на него. Мэл теребил соломинку в стакане. Он не смотрел мне в глаза. Ему было стыдно.
— Ты не имел права.
Мэл теребил соломинку.
— Они хотят, чтобы ты проконсультировалась с психиатром.
Я нахмурилась, с сомнением качая головой.
— Со мной все в порядке.
Всякий раз, когда я просыпалась и обнаруживала, что я здесь, что я привязана к постели, я говорила врачам и медсестрам, что со мной все в порядке, но они меня не слушали. Они меня не отпускали. А ведь со мной все в порядке. Сколько лет они поступали так со мной. Все они. Моя мать, мои врачи, а теперь Мэл. Они все пытались заставить меня пойти к какому-то мозгоправу. Они все пытались заставить меня говорить с ними. Они все пытались выставить меня сумасшедшей. А я не сумасшедшая. Я просто остро чувствую. Вот и все. Все имеют права на чувства.
Все эти психиатры, психологи, психотерапевты… Все они поднимали много шума из ничего.
— Они не выпустят тебя отсюда, пока ты с кем-нибудь не поговоришь.
— Они не могут держать меня здесь против моей воли.
Мой охрипший голос казался слабым. Внутри я сгорала от ярости, но не могла выразить этого. Я была связана. А мой голос не отражал моего возмущения.
— Я подписал согласие на лечение, — объяснил Мэл. — Помнишь, ты говорила, что именно так я должен поступить, если это повторится. Так я и сделал. И я хочу, чтобы ты прошла курс лечения, который они предлагают. Я знаю, что ты тоже этого бы захотела, если бы сейчас могла ясно мыслить.
Понятно одно. Я здесь застряла. В ловушке.
— Кому ты сказал?
Мне нужно было найти другой способ выбраться отсюда. Но Мэл не должен об этом знать. Пока что нужно ему подыгрывать.
— Только твоей семье, — как ни в чем не бывало ответил он.
Только моей семье. ТОЛЬКО моей семье.
— Ох, пристрели меня!
Сюда придет мама. Она будет убирать здесь, плакать, молиться, спрашивать, что она сделала, чтобы заслужить такое. Папа подумает, что я разбазариваю его время. Что я просто своенравная девчонка, которую недостаточно лупили в детстве. Мэри будет сидеть тут и пялиться на меня, жалея, что я не завершила начатое, и теперь ей приходится отвлекаться от своих увлекательнейших занятий, чтобы навестить меня. Как будто я ее просила навещать меня. Питер… Питер придет ко мне через пару недель, когда меня уже выпишут, и будет ошарашен тем, что мир не замер на месте, что все уже закончилось, что я так и не дождалась его визита.
— Они очень испугались за тебя. Я сказал, что они смогут приехать через пару дней, когда тебе станет лучше.
Что ж, уже легче.
— Я звоню им каждый день и сообщаю, как ты.
— Ты сказал Нове?
— Нет. Я не говорил никому, кроме твоей семьи. И не скажу.
— Хорошо. — Я немного расслабилась. — Спасибо.
Странно благодарить кого-то за то, что он не распускает обо мне сплетен.
— А как же я, Стеф? — прошептал Мэл.
Его голос… Такой же хриплый и слабый, как и у меня.
Я повернула голову и посмотрела на него.
Мэл как будто съежился, мука и тоска были написаны на его лице.
— Я знаю, ты хотела уйти. Но как же я? Что бы я делал без тебя? — Он сдавил большим и указательным пальцем переносицу, вытирая глаза. — Как бы я жил без тебя?
