— Что ж, здесь есть свой резон, — заметил Значонок. — Немийские анимисты не были одинокими. Во всех древних цивилизациях было нечто подобное. Да что там древних — уже в нашем столетии жизнь и царствование монарха одного из конголезских племен ограничивалась одними сутками. Его умерщвляли. Кстати, об этом тоже писал Фрэзер… — При случае Значонок умел, оказывается, щегольнуть памятью. — Вот и вы придете на смену либо мне, — без всякого перехода негромко добавил он, — либо вот ему. — И кивнул в сторону Капранова.
— Помилуйте, как можно!.. К тому же я без меча, я с миром! — шутливо запротестовал Шапчиц.
— Конечно, — согласился Значонок, подцепив вилкой кусочек сервелата. — Я давно хотел сказать, что мне будет искренне жаль, если вы вдруг оставите селекцию. Пожалуй, я был несколько несправедлив к вам — работать-то вы умеете.
— Спасибо, — с признательностью ответил Шапчиц.
— И думать умеет, — потрепала Люда вихор Шапчица.
— И это — тоже, — вновь согласился Значонок.
А стадион там чего-то снова разволновался, и комментатор сказал: «Действительно, хорошо у футболиста поставлен удар. Вот попади он сейчас по воротам, и счет, действительно, мог бы измениться».
— Хотя французская Академия наук, — продолжал Значонок, — еще в тысяча семьсот семьдесят пятом году категорически отказалась от всяческого рассмотрения проектов вечного двигателя… Чтоб не разбазаривать время попусту.
Намек был понят. И, пожалуй, принят.
«Да, дорогие друзья, — с пафосом говорил телевизор, — защитник спас свои ворота, казалось, от неминуемого гола!.. Что ж, молодой вице-чемпион, кандидат в сборную, редактор стенной газеты показывает сегодня, действительно, надежную игру. Вот, присмотритесь к нему…»
— Я чувствую себя виновным перед вами, Иван Терентьевич, — подняв глаза, тихо сказал Шапчиц.
— Зачем же — предо мною?.. Вообще-то, нам с вами пора воспитывать в себе помимо чувства вины еще и чувство ответственности.
— Согласен, — кротко уронил Шапчиц.
— А я, — доверчиво сказал Значонок, — я больше не задираюсь, я буду умненьким и благоразумненьким. Я буду паинькой. Вот как сейчас — сижу, не шалю, никого не трогаю, починяю примус, как говорил булгаковский кот.
«Вы представить себе не можете, что творится на стадионе! Сплошной рев, свист, трещотки, трубы, сирены, петарды…»
— И простите мне былую невыдержанность. Я постараюсь от нее избавиться. Просто сказывается недостаток в воспитании, — усмехнулся Иван Терентьевич.
Бог его знает, этого старика, лукавил он здесь или нет.
Люда с благодарностью, ободряюще провела рукою по его плечу, прошла в кухню за новыми закусками. Бронислав вышел следом.
— Ну вот, — сказал он, — я ж говорил тебе, что все образуется, все будет хорошо.
Он осторожно привлек Люду, и они постояли так, прижавшись друг к другу.
— Будь умницей, — сказала Люда.
«Седьмой номер хозяев поля, — ничего не скажешь, настоящий мастер. Жаль только, что носит длинные волосы. Нет бы постричься как положено…»
— А как положено? — поднял Значонок брови.
«Какой шум! Какой азарт!.. Местные газеты писали — не знаю, в шутку или нет… да, конечно, в шутку, — что полиция конфисковала двигатель с реактивного самолета, когда чересчур рьяные тиффози будто бы пытались установить его на трибуне… В таких условиях, сами понимаете, играть очень трудно…»
— Пожалуйста, сделайте потише, — попросил Значонок Алика. Достал свой «суворовский» платок, вытер лицо, шею: было душновато.
«Итак, дорогие друзья, первый тайм окончился. Перерыв. Команды отправляются на отдых — отдохните, пожалуйста, и вы…»
Алик уменьшил громкость.
— Из анимистических ритуалов, — вернулся к начальному разговору Капранов, — мне более всего нравится оплодотворение на своем поле туземцем женщины.
— Оплодотворение женщины должно вызвать, по ассоциации, и оплодотворение посевов, — кивнул Значонок.
— Да. Но мы несколько отвлеклись, — сказал Капранов. — Дай вам бог, как говорится, в этой пятилетке пятерых с бантиком и пятерых с крантиком!
— Я принесу горячих пельменей, — вспыхнула Люда и опять прошла мимо отца в кухню.
И только тут Иван Терентьевич, этот старый пень, этот большой ребенок, понял, отчего его дочь сшила себе новый гардероб и носит последнее время платья свободного покроя.
— Я люблю людей дела, — сказал как-то враз опьяневший Шапчиц. — Люблю деловитость японца, американца, немца. Наше время требует от людей в первую очередь именно этого качества. Почему даже фашисту, этому проклятому миром убийце, не могла прийти в голову мысль расковырять у своего дома муравейник или разбить за здорово живешь уличный фонарь?
— «Ах, из-за вас, из-за вас, проповедники, вздулись у многих бедняжек передники», — угрюмо вставил Значонок. И это передернуло Люду.
— Папа! — ахнула она.
Все остальные, кажется, пропустили его выпад мимо ушей.
— Если бы я получил мой сорт еще тогда, когда начинал работу над ним, то есть десять лет назад, мне была бы обеспечена республиканская премия, и не меньше…
— Сейчас самое время поговорить о картошке, — иронично заметил Капранов.
