Милая душа Кучинский! — да в огороде и впрямь баба, Валя Стельмашонок, собирает к столу мокрые огурцы, и боковым зрением ты видишь ее крепкие ноги, но не видишь мокрых глаз (конечно, — между нами говоря, — дело это обычное, но все же…).
А между тем ночь у Вали была тоже бессонной. Валя все ждала: вот блеснет далекий свет в окошке и она будет гадать — зарница это или нет, она будет твердить себе: «Зарница, конечно, зарница… Разве ты не видишь, дурочка?..», она будет твердить себе это, радуясь лучу, полоснувшему по потолку; потом послышится покойное урчание мотора, вот стихнет, все погрузится вновь в темень, калитка скрипнет, легкие шаги — и она встанет, нет, она прежде встанет, дверь откроет, впрочем, дверь не заперта, встретит у порога: «Да, я дрожу, мой милый, я в одной рубашке, а тут еще бретелька съехала, мне зябко — и я дрожу».
Но он приехал поздно. Словно бы забыл о ней. Что с того, что ему пришлось выпить рюмку, что ГАИ проводит месячник по безопасности движения и он не рискнул ехать прямо из-за стола, что он не мог в конце концов оставить старика одного?..
С полотенцем на шее Кучинский пошел к себе одеваться. И в полуботинке нашел вдруг новую «листовку»: «Валентина — си, Кучинский — ноу!»
— Что за демонстрации трудящихся, — в замешательстве пробормотал он. — «Знак Зорро», «Черная метка»… — Взглянул на спящего в соседней комнате Димку. — Вот хорек! — в сердцах добавил он.
— Юлий Петрович, завтракать, — позвала с веранды Валя.
Завтракали молча и вели молчаливый диалог.
«Ну что?.. что?.. что?..» — спросила глазами Валя.
«Листовку, знаешь, нашел».
«Ты не торопился…»
«Ну как не торопился…»
«Не спорь: ты не торопился. И не сердись, но мне нет никакого дела до твоей ГАИ. И я знала, я всю ночь знала, как тебе было плохо.
Ночью стояла высокая луна, но несколько раз занимался дождик.
Не вздумай смеяться — я расскажу одну историю. О том…»
«…как у попа была собака?»
«Да. Только не у попа, а у нас. Не надо смеяться, я предупреждала тебя. Стань хоть ненадолго послушным и серьезным, чего тебе стоит, ты же умница.
В сорок седьмом году мой отец по вербовке уехал в Донбасс. Писал он редко, но вдруг писем не стало совсем, а наша собака отказалась от еды. Она лежала в будке и тоскливо глядела перед собой красными глазами. Я видела, как порою по ее телу проходила дрожь. Потом она пропала на день-два. Позднее мы узнали, что она бегала в местечко, чтоб покусать вербовщика. А вскоре она издохла. И лишь потом папины товарищи сообщили нам, что месяц назад — когда все это и случилось с собакой — его засыпало в лаве…
Кстати, в наших лесах рубили крепежную стойку для донецких шахт. Видишь, своя сосна не помогла… А вербовщика, наверное, ты знаешь. Сейчас он работает в паспортном столе».
«А, знаю! Вручая девчушкам паспорта, он всегда взволнованно говорит: «От души желаю вам поменять фамилию!»
«Да, он самый. Славный дядечка. Только вот судьба нас худо повязала… С какой это я стати полезла в холодильник? Вконец рехнулась дуреха: это ж я ищу в нем перец. Ты любишь салат с молотым перцем больше, чем меня».
«Собака никогда не укусит беременную женщину…»
«Конечно. Но ты делаешь свои замечания, прости, невпопад. Словно бы расстаешься с личной свободой. Так вот, сегодняшней ночью я была как та наша собака. Я знала все. Я знала, что и как у тебя. Могу пересказать».
«Не надо».
«А может, мне хочется».
«Не надо. Или ты находишь для себя в этом удовлетворение?»
«Пожалуй… Иногда мне кажется, что существа более капризного и мстительного, чем женщина, нет на свете. Это верно?»
«Не знаю».
«Значит, верно. Скажи, ты тоже будешь развозить детские автоматы?»
«Вот уж чепуха!».
«Я знаю, что чепуха. Но ты любишь перец, ты не торопился, а я ждала».
«Дался тебе этот перец!..»
«Не смотри на меня, я некрасивая сегодня. Должно быть, у меня под глазами круги».
«Нет, ты красивая».
«И я устала в эту ночь так, будто на мне пахали».
«Перестань. Ты красивая».
«Я красивая, потому что рядом. Другая на моем бы месте тоже была для тебя красивой».
«Нет. Ты очень домашняя. Человеку в тридцать пять нужен дом».
— Юлий Петрович, вы не могли бы переехать на другую квартиру?
— Поближе к правлению?
— Да уж ближе некуда.
— А ты пустишь кого-нибудь другого?
— Да.
— И тебе безразлично, кого пустить?
— Да.
— Из-за Димки?
Валя прошла к плите, стала бить яйца на шипящую сковороду. И сказала:
— Нет.
Кучинский подошел к ней и обнял. Сковорода съехала с чапельника, жир и яйца вспыхнули.
Этот шум разбудил Димку. Он стоял в дверном проеме комнаты и видел то, чего не хотел видеть никогда.
Иван Терентьевич обошел утренним дозором поля, похвалил послушную картошку и почестил упрямую: «Воды глубокие плавно текут. Люди премудрые тихо живут». Это из позднего Пушкина, между прочим. А ты, мать, кривляешься».
Вернувшись домой, заглянул в комнату дочери. Здесь как будто все оставалось на прежних местах, не было лишь хозяйки. Побродил по опустевшей квартире.
