— Тс-с, новоявленный Чертокуцкий, — сказал ему Кучинский. — Я понимаю, что получить разрешение непросто. Однако давайте обратимся к математике, мысль которой всегда свободна, посчитаем на пальцах: с теплицами и орошением мы будем получать с гектара овощей восемьсот рублей прибыли. С вводом завода — за полторы тысячи. Не надо забывать, что наш городской потребитель — в ста верстах с гаком. Зеленый горошек, который мы отправляем в город на консервирование, в пути превращается в желтый.
— Я обещаю вам всяческое содействие, — просто сказал Капранов.
Алик сбегал за своим японским магнитофоном, пустил веселые бобины в ход. «Пойдем пошляемся», — пели американские мальчики из ансамбля «Свинцовый дирижабль».
— Пойдем пошляемся, — сказал Иван Терентьевич Кучинскому.
Небо было бело-синим, в проступающих изящных звездочках, лес был черен — а он почти вплотную подходил к поселку НИИ.
Мягкая тропа скрадывала шаги. Лишь изредка щелкал под ногою сучок или сухо шуршали сосновые шишки. Шоссе доносило гул машин.
— Люда, как писал Наталье Гончаровой ее великий муж, брюхата, — уронил наконец Значонок.
— Я знаю, — отвечал Кучинский.
Разожгли маленький костер, чтоб погрелась душа, когда к ним вышла Люда.
— Теперь все мы будем носить разные фамилии, — пожаловался ей Иван Терентьевич.
Потом, глядя на огонь, Кучинский тихо пел, и Люда подпевала. Это была печальная песня о предсмертном прощании с миром человека, юность которого пришлась на войну. «И не вечная память, не слава — только черный разорванный дым, да еще беспощадное право оставаться всегда молодым».
И все пропало для Ивана Терентьевича, все, кроме этой песни и пламени костра, и встал перед глазами холодный сырой лес-долгомошник в синих пролесках и жались группкой дети, озябшие, голодные, измученные непрестанными переходами всех этих весенних недель блокады.
Неверные блики метались по детским лицам.
У него, у Ивана Значонка, было несколько килограммов картошки, выращенной на хуторах. И ее предстояло вновь разнести по хуторам. Ее нельзя было съесть.
Но эти глаза детей… И он роздал ребятам по картофелине.
— Как тебя зовут? — спросил он последнего.
— Юлик… Юлик Кучинский.
И разорвалось время жизнеутвердительным благовестом — это закричал молодой петух!..
Ночь зачала и родила от теплого дождика утро, промытое и румяное.
Всякий день несет перемены в природе. Поднимаются травы, цветут кипрей и зверобой, отцветают шалфеи и нивянки; в молодом широколиственном лесу, что растет по крутой террасе реки, в зарослях кленов, дубов, орешника и бересклета, присматривается к миру птичья молодь, разное мелкое юное зверье, от землеройки до лисицы.
Цветы, занимающие поле сразу за околицей, открываются ночью, они приветствуют сырую прохладу, ловят шорохи, брех собак, различают голоса петухов — цветы слушают ночь. В полнолуние и жаворонковой ранью видно, какой они удивительной синевы. Потом, в час зябкого рассвета, цветы на глазах наполняются голубизною. Это цветет лен.
А время цветения жита?.. а клеверов?.. а картошки?!
И душою овладевает благодаренье неизвестно к кому и отчего, дух захватывает, сердце бухает, и с его ударами поднимается толчками над раздольной поймой доброе солнышко.
Стоит только увидеть это — цветущее поле, круто падающий к пойме лес, заливные луга в тумане и росах, — стоит всего лишь раз увидеть все это в косых лучах восходящего солнца, чтобы понять, что ты живешь на земле.
Будет осень. Будет тяжело и нерушимо лежать у горизонта река. Поля будут убраны, на колхозный двор притянут «Беларуси», усталую, с выплавленными подшипниками и разорванными передачами картофелеуборочную технику. На лесных пеньках с легким сердцем поселятся веснушчатые опенки. Разверзнутся хляби небесные. По опавшей листве будет видно, как бежали с кручи потоки воды. Будет сыпать крупа, дуть стылый ветер, играть метелица. Все это будет — вот и дай-то бог.
Без майки, в сандалиях на босу ногу полоскался этим утром Кучинский у кадки со свежей водой. И любо-дорого было глядеть на него — столько в нем было неистребимой радости и здоровья.
Кучевые редкие облака, заросшие кувшинками старицы в лугах, плеск плотвы и красноперки в дымной воде, удар леща на реке, росные травы и женщины, идущие через них, подоткнув подолы, лесные черничники, рябчик в березах, крик петуха, бусел на стрехе — первый философ этой земли, крапива у забора, могучая, как конопля, боровой гриб меж елок и папоротников — еще один мудрец-отшельник, летняя теплынь, вчерашний сеновал и Юлий Кучинский составляли в это утро единое целое.
А ведь ночь провел без сна, просидел у костра со Значонком, потом гнал «газик» сотню верст до Чучкова.
Теперь же предстояло объехать до наряда, до семи утра, бригады.
Кучинский полоскался у кадки, ополаскивался у рукомойника, говорил восторженное «бр-р…», распевал простенькую песню: «Начто бабе огород, коли баба стара…»
