В тот шумный день Донат не кричал с крикунами. Донат был занят делом. Готовился в одиночку напасть на тюрьму.
Тяжелые времена наступили для него. Самые близкие люди, мать и сестры, безвинно очутились в каменном мешке.
Когда начался шум, когда толпа гонялась за Волконским, впряг Донат лошадку Пани в повозку и поехал к тюрьме. Привязал накрепко лошадь у коновязи. Прошел в ворота мимо стрельца, небрежно бросив ему:
– По приказу старосты Гаврилы Демидова, к смотрителю.
К удивлению Доната, стрелец пропустил.
Тюрьма была пуста. Кроме семьи Федора Емельянова, все сидельцы были отпущены на свободу. Потом и охрану разогнали. Подьячий, узнав, что десятнику нужен смотритель и что послан он Гаврилой-старостой, бумаг не спросил, а сказал:
– Ступай в правое крыло. Смотритель повел к сидельцам мать Гаврилы.
«Зачем пожаловала старуха? – удивился Донат. – Не помешала бы!»
Мать Гаврилы Пелагея в тюрьму явилась сама. Как узнала, что сын ее приказал посадить вод замок женщин, так и кинулась на него наседкою:
– С бабами связался, бесстыдник! Упустили Федьку, а на бабах зло срываете! И как глаза ваши бесстыжьи на белый свет глядят? Бабы-то, они кто? Они детей вам, злодеям, рожают. А вы их под замок?!
Не дала Гавриле слова в оправдание сказать. Из дома его выперла и ночевать не пустила.
А наутро испекла хлебы, завернула те хлебы в белый платок и, помолясь Богу, пошла в тюрьму.
Смотритель знал родительницу всегороднего старосты и, думая, что старуха пришла подать милостыню, сам взялся проводить ее к сидельцам.
Он отворил засовы, вспугнув несчастных женщин. Мать Гаврилы вошла в тесную каменную камеру, поклонилась сидельцам и вдруг устроилась между ними.
– А теперь запирай! – крикнула она смотрителю. – Коли мой дубинушка неразумен, и я не хочу на свободе нежиться. Скажи ему, коли хочешь: мать, мол, в тюрьме сидит.
Смотритель кинулся упрашивать старуху, чтоб она пошла из тюрьмы вон, но старуха уперлась. Силою тащить ее было боязно. Власть-то у старосты. Помнешь бабусю ненароком, а с тебя голову снимут ни за что ни про что.
Тут как раз и явился Донат.
– Я послан Гаврилой Демидовым. Велел он со мною отпустить Афросинью, жену Федора Емельянова, и мать мою с сестрами.
– Опамятовался, бесстыдник! – вскочила на резвые ноги Гаврилова старуха.
– А Мирошу? – вырвалось у Афросиньи.
– А меня? – завопил из соседней кельи Мирон.
– И Мирона тоже велено отпустить, – чересчур бодро сказал Донат.
Смотритель отворил келью Мирона, но спохватился:
– Грамоту давай!
– Есть грамота, – соврал Донат, полез было за пазуху, – у подьячего я ее оставил.
Смотритель глянул на Доната с недоверием. Медлить было нельзя. Донат втолкнул его в келью.
– Выходи, Мирон!
Мирон метнулся мимо ошеломленного тюремщика, Донат быстро запер келью на засов.
– И чтоб не пикнуть! – приказал новому сидельцу.
Стрелец у ворот не удивился тому, что женщин из тюрьмы отпустили. Ему хотелось на площадь, а тут стой – стереги баб.
Донат отвязал лошадь, усадил женщин и Мирона в повозку, погнал к дому Пани.
Мать Гаврилы не противилась такому обороту дела.
– Слава Богу, хоть один мужик во Пскове с головой нашелся! – нахваливала она Доната. – Ты вези-ка нас в мой дом. Поглядим, посмеет ли Гаврюшка свою родную мать из дому выставить.
Донат послушался разумного совета.
