Услыхал Гаврила Демидов, что мать родная взбунтовалась, пешим ходом помчался унимать старушку. Стрельцы, всполошенные тюремным смотрителем, окружили дом, а на приступ идти стеснялись. Да и где там приступать – палит Донат из окон, хоть пушку на него вези. Агриппина, сестра, – ему помощницей, огненная девка, змеевитая.
Пелагея времени зря тоже не теряла: высмотрела для своего непутевого Варю.
Полюбилась ей девушка: тут со страху бы помереть, а она молодцом, утешать не утешает, а поглядишь на нее – и стыдно нюни-то распускать.
Гаврила прибежал к своему дому, глянул вправо-влево. Старушечку приметил, из церкви шла.
– Дай-ка, бабка, платок мне твой беленький! – попросил ее Гаврила.
Бабка – за платок обеими руками:
– Люди! Чевой-то он пристает к старой?
Но стрельцам слушать бабушку было некогда. Сняли с нее платок и старосте вручили.
Пошел Гаврила с платком к дому.
Растворилась дверь, и вышла к нему навстречу Варя. Поклонилась ему в пояс:
– Твоя матушка велела спросить тебя: как же ты будешь воевать с государским войском, коли твои стрельцы с бабами старыми да с девками справиться не могут? – И потупила глаза.
Глядел на Варю Гаврила, и тошно ему становилось: сраму на весь город. На девушек храбрые стрельцы приступом посреди Пскова ходят. Повернулся к героям:
– Приказываю именем Всегородней избы, идите по своим службам. Нечего палить в городе! И так страха много.
Хотел бабусе платок вернуть, а ее след простыл. Повернулся к Варе:
– Позови твоего брата.
Донат вышел с пистолетом и саблей. Поклонился старосте:
– Добрый день, Гаврила Демидов.
– Ты что это беззаконие творишь, стрелец?
– Мою мать и моих сестер бросили ни за что ни про что в тюрьму, и меня же спрашивают о законе?
– Вгорячах то учинилось. Стрельцы без разбору схватили всех домочадцев Федькиных, а велено им было взять Афросинью и Мирона.
– Значит, моя матушка и мои сестры свободны?
– Свободны…
– Но я хочу, чтоб власти Пскова отпустили мою тетку Афросинью и слабоумного сына Федора Емельянова Мирона.
– Этого сделать нельзя. Мы взяли их под стражу как заложников. Мы отправляем в Москву челобитную, и нам теперь нужны заложники, дабы охранить головы наших посланников.
– Для этого хватит голов воевод и московских гонцов. Они все князья да окольничие – большие люди, близкие царю.
– Не торгуйся.
– Я ухожу в дом и буду защищаться.
Толпа любопытных росла. Стрельба-то утихла.
– Подожди, – попросил Гаврила.
– Если тебе нужно обязательно кого-то наказать, я, как племянник Федора, готов идти в тюрьму и сидеть вместо Афросиньи и Мирона, но их не трогай. Мирон, что ли, виноват в той беде, какую навлек на город его отец?
– Будь по-твоему.
– Дай слово, что не тронешь мою мать и мою тетку.
– Клянусь!
Донат протянул Гавриле руку. А потом вручил ему свою саблю и пистолет:
– Я готов следовать за тобой.
– Тогда скорее! – И Гаврила чуть ли не рысцой бросился наутек: из дома выходила Пелагея.
