Сейчас, задним числом, я понимаю, что гнетущая пауза Сэма сработала лучше всяких корявых пояснительных слов, но в тот момент мы все аж вспотели от смущения и страха. Какого черта, что он делает, этот Сэм?
Наверное, от волнения я бессознательно крутила регулятор громкости на своей гитаре, потому что вступительные аккорды прозвучали с такой силой, что нас чуть не смело со сцены.
Я сознавала только две вещи: что зрители смотрят на нас с испугом и что прерваться и начать заново ни в коем случае невозможно.
Короче говоря, «Хулиганка» налетела на зрителей, точно обезумевший поезд. И это еще Сэм не начал петь…
Какие-то странные флюиды пошли на нас со сцены, и все в зале это почувствовали.
Сэм сделал пару шагов вперед, широко расставил ноги, как будто приготовился к драке, уставился в пространство чуть выше зрительских голов и запел.
Нет, если вдуматься, «запел» — неподходящее слово. «Заорал» — тоже не годится. Это было не пение и не крик, это было нечто запредельное — чистая, невероятно прекрасная ярость, как будто ее выкроили прямо из души тупым ржавым ножом.
Честно говоря, понятие «школьная самодеятельность» не предусматривает тех кошмарных выкриков и воплей, которые неслись со сцены. Я почти уверена, что расслышала, как ученица Лопес произнесла слово «задолбали». Является ли это слово нецензурным? По крайней мере, очень на то похоже. Я повернулась к мистеру Браунлоу, члену городского совета, который сидел рядом со мной, и попыталась извиниться. Разумеется, он ни слова не мог расслышать.
Мы понимали: сейчас происходит совсем не то, что было на репетициях. Это был совершенно новый Сэм, он поднимал нас ввысь, тащил за собой вместе с музыкой. Было жутковато, но очень здорово.
Не спрашивайте, как реагировали зрители. Я не мог оторвать глаз от Сэма. Он меня просто загипнотизировал. Думаю, что и других тоже.
Тут было настоящее, неудержимое чувство. Музыка говорила о том, что хоть раз в жизни чувствовал каждый из нас, но большинство не решалось даже заговорить об этом — не то, что спеть вот так, при всех.
Сжимая кулаки, Сэм начал второй куплет.
Ух, вот это рискованно! Сэм как будто выплюнул последние строчки. Нельзя было не узнать миссис Картрайт! Школьники, не веря своим ушам, завопили и захлопали.
Я заметила, что в конце второго куплета кое-кто начал оборачиваться в мою сторону. Я улыбнулась, продолжая похлопывать ладонью по колену в такт музыке. Разумеется, девочки не имели в виду какое-то конкретное лицо. Речь шла о старомодных авторитарных учителях, совершенно непохожих на педагогический состав школы «Брэдбери Хилл». Общий тон песни мне решительно не нравился, но я решила переждать ее с улыбкой.
Шуточка на тему Картрайт вывела публику из транса. Мы уже не пугались происходящего на сцене. Мы начали получать удовольствие от выступления. Впервые в жизни на школьном концерте говорилось о том, как есть на самом деле, а не о том, как хотелось бы родителям и учителям.
Когда три девчонки подхватили припев, выкрикивая слова зрителям в лицо, мы дружно начали хлопать в такт.
Приходилось выбирать одно из двух. Или исполнить припев в той сдержанной, полной скрытого напряжения манере, в какой Зая его сочинила и в какой мы репетировали, или следовать за Сэмом, которого унесло в какие-то неведомые выси.
Мы пошли за Сэмом. В результате наше исполнение, наверное, больше походило на рев стадиона, чем на нормальную песню, но зато это действовало. К концу первого припева публика просто обезумела.
«Панды» разошлись вовсю. Чарли с Еленой отплясывали на заднем плане, Зая лупила по своей гитаре, словно сбесившийся лесоруб. Но чем больше бесновались все вокруг, тем неподвижнее казался Сэм. Это было и смешно, и жутко, потому что никто и, может быть, даже сам Сэм, не знал, насколько все это для него серьезно.
