Когда подвели итоги, результаты оказались плачевными. Норму выработки нам установили, исходя из равнинных степных районов, без учета наших маленьких каменистых полей. За сезон должны были убрать 220 гектаров, а одолели всего 166. К тому же и горючее перерасходовали. Словом, когда начали производить денежный расчет, получать почти нечего было. Горько и обидно: столько надежд возлагала, так ждала этого своего звездного часа и что же? «Может, правы те, кто утверждает, что в условиях Эстонии комбайны работать не могут?» — закралась противная мысль. Но я отогнала ее от себя. «Смогут, смогут», — повторяла, будто спорила с противником.
После уборки отдыхать не пришлось — сразу же пересела на трактор. Старый, разбитый, но я и такому была рада. Во-первых, надо заработать, чтобы зиму прожить, а, во-вторых, ужасно не люблю в городе сидеть. Гораздо больше по душе просторы полей. Пусть и холодные ветры пронизывают, и дожди хлещут, и машины подводят — все равно я не поменяла бы все это на любую работу в городе.
К тому времени я уже крепко усвоила одну истину — никогда не отчаиваться, не опускать руки, не сдаваться. Никогда не забуду, как однажды в цирке шапито выступала группа акробатов, и у одного, совсем еще мальчика, не получился прыжок, он сорвался. Публика наша доброжелательная, она бы простила ошибку, но артисты себе ее не простили. Этот неудавшийся номер был повторен еще раз. И снова не получился. Публика стала волноваться. Раздались аплодисменты: мол, хватит мучить ребенка, не получилось, так не получилось. Но прыжок снова был повторен. То ли оттого, что мальчик разволновался, то ли в силу других причин, он все время срывался. Даже я не выдержала, сказала вслух: «Ну, сколько можно?» А мой сосед, пожилой военный, спокойно объяснил, что в цирке существует такое правило: до тех пор повторять номер, пока ошибка не будет исправлена. В противном случае у артиста вырабатывается чувство страха, перед ним возникает «барьер», который он не в состоянии будет преодолеть. Тогда — прощай, цирк!
Много лет прошло с тех пор, а я все помнила эти слова. И когда мне бывало трудно, говорила сама себе: «Повтори еще раз, повтори».
Неудача первого года работы на комбайне не остановила меня. Я с нетерпением ждала повой уборочной страды. В зимнее время перебрала комбайн буквально по косточкам. Знала все его слабые и сильные стороны. Наконец пришла пора зрелых хлебов. Со мной снова работал отец. Его присутствие придавало дополнительные силы. И еще у меня было два помощника: паренек Антс Кэсса — он работал на копнителе, и весовщик Михкель Амм.
В нашей маленькой бригаде мы завели такой порядок. Ранним утром перед выходом в поле я проверяла мотор, отец проверял и ремонтировал режущий аппарат и всю жатку, а Амм и Кэсса чистили молотилку и смазывали солидолом подшипники.
Но всего предусмотреть нельзя. И хотя мы старались использовать каждую минуту хорошей погоды, вынужденные простои все же случались. Как-то оборвался приводной ремень. Добралась до правления, позвонила в МТС. Слышимость плохая. Связь все время обрывается. Еле поняли меня на другом конце. «Ждите», — сказали. Ждем час, другой, третий. Никто не приезжает. Конечно, можно не волноваться. Не наша, мол, вина. Погода стоит сухая, солнечная. Воспользуйся вынужденным перерывом, отдыхай. А мне неспокойно. Перед глазами — зрелые хлеба. Если не убрать их комбайном, урожай пропадет. В колхозе народу мало — кто посильнее да помоложе, все в город стремятся. И судить их за это нельзя. У каждого семья, дети, которых надо кормить, а в колхозе заработки пока совсем плохие.
Иногда, когда проезжала мимо картофельных полей, хотелось слезть с комбайна и руками вырывать сорную траву. Картошка настолько заросла, что ее и не видно было за травой. Нет, не могла я спокойно смотреть, как напрасно пропадает труд стольких людей. Слишком остро еще помнила чувство голода и запах замерзшего в санях военного хлеба.
Вот почему и теперь не могла спокойно сидеть и ждать, пока привезут ремень, не хотела пользоваться вынужденной передышкой. Пошла второй раз звонить в МТС. Снова кричала в трубку изо всех сил: «Пришлите ремень, где ремень? Это Отсман говорит, Эльмина Отсман».
Со злостью бросила трубку, когда, наконец, услышала, что ремень давно увез Эльмар Пурга, наш бригадир. «И где его только черти носят!» — выругалась про себя.
Правда, я хорошо знала характер и наклонности своего бывшего напарника на тракторе. «Сидит с кем-нибудь за рюмкой и обсуждает мировые проблемы. Сетует, что хлеба не поспеваем убрать, что колхозы не управляются. А кто в этом виноват? Такие, как он. Только бы им поговорить. И что с ним такое происходит?» — думала я, а от злости не знала куда себя деть. Сорвала злость на телефонистке, которая участливо спросила меня:
— Сломался комбайн?
— А вам какое дело, сломался он или нет? — грубо ответила я. Вы здесь сидите и ни за что не отвечаете, даже связь наладить не можете как следует.
