Я многие годы отдала своему делу — и не потому, что оно самое легкое и приятное. Не потому, что оно доходное, а потому что это дело моей жизни, которое помогло мне обрести уверенность в себе, приносить людям пользу, быть не наблюдателем, а активным участником строительства новой жизни. Может быть, кто-нибудь скажет, такой, как тот анонимщик: это, мол, все красивые слова, фразы. Пусть говорит, но я уверена, это может быть только человек, который не знает, что такое любимая работа, труд сельского механизатора.
А вот сами комбайнеры в откровенной беседе признаются, что работа наша чертовски трудная.
— И что ты, Эльмина, надрываешься всю жизнь? Ты на виду, тебя все знают, могла бы теперь что и полегче найти, и поприбыльней.
Жалость вызывают у меня люди, которые так рассуждают. Они сами себя обкрадывают. Стараясь урвать от жизни побольше, они обедняют сами себя. И что такое их «роскошная жизнь»? Ненастоящая она, подделка, не заполнить ею душевную пустоту.
Мы, комбайнеры, в ответе перед всеми тружениками полей, перед теми, кто пашет, удобряет, сеет. Мы в ответе за то, чтобы труд многих людей не пропал даром и урожай был собран без потерь. Первое требование к комбайнеру — хорошо знать свою машину, уметь выбирать способ уборки. Поэтому, прежде чем выехать в поле, надо все до мелочей проверить. Как работают узлы и детали, нет ли утечки зерна. Ведь зернышко к зернышку — тонны складываются.
И во время работы надо следить за машиной. Надо научиться чувствовать, чем она дышит, уметь уловить в привычном шуме мотора перебои.
Нет, труд комбайнера не легкий, ох, не легкий.
За двадцать лет, двадцать горячих жатв все было — удачи и неудачи. В пятидесятые годы поля так раскисали от дождя, что машины увязали в день по нескольку раз. Натаскаешь соломы и хвороста, чтобы выбраться, и все сначала. Так день за днем. Посмотришь вокруг — убрали мало, значит, и не заработали. К вечеру устаешь так, кажется, на следующий день и на работу не выйдешь, а утром опять спешишь к комбайну. Во время уборки для меня других дел не существует, только хлебные нивы, и я — маленький капитан своего большого корабля. Даже заботы о доме на второй план уходят.
Вспоминается первая моя уборка в августе пятидесятого. Она была очень ответственной. Нужно было не только самой себе доказать, что я могу работать на этой машине, но и колхозникам, которые никогда раньше не видели комбайна и не верили, что он сможет сам сжать, обмолотить зерно.
На центральной усадьбе колхоза «Большевик» возле машины все время толпились люди. Приезжали на лошадях, шли пешком, каждому хотелось увидеть ее собственными глазами, представить, как она будет работать. Комбайн вызывал бесконечные пересуды, разделил хороших, добрых соседей на два лагеря — сторонников и противников.
— Да что там, все это обман, — говорили одни. — Не может одна машина заменить десятки людей.
А другие верили, хотя считали, что зерно, убранное комбайном, для выпечки хлеба не годится.
То, что на комбайне буду работать я, женщина, особенно не смущало колхозников. Меня уже здесь знали. Поверили мне.
Я же все никак не могла выйти в поле. По нескольку раз в день обходили мы с председателем колхоза Татсом маленькие каменистые поля. Растирали в пальцах зерна ржи, переглядывались, но никто не решался сказать: «Пора!». Зерну не хватало спелости.
Я старалась избегать споров с колхозниками. На людях держалась весело и уверенно. Но когда оставалась одна, особенно по ночам, готова была чуть ли не реветь белугой, бросить все и уехать в Вильянди. Мучил даже не страх, а стыд. Как я посмотрю людям в глаза, что скажу им, если вдруг не справлюсь? Но еще сильнее стыда было чувство ответственности. От меня зависело доказать, что и на этих маленьких полях могут работать комбайны, что только по пути крупных хозяйств и механизации развиваться сельскому хозяйству республики.
Наконец Татс дал «добро», и я выехала в поле. Десятки глаз смотрели мне вслед. Одни — с надеждой и тревогой, другие — с ненавистью.
Как только въехала в рожь, затрещали предохранители муфты шнека. Рожь была очень высокосоломистая. Потом день за днем, буквально на ходу, приходилось делать приспособления, необходимые для работы в наших условиях, набирать опыт. Осваивать новую машину мне помогал и отец. Он был у меня помощником. Большой выдумщик на всякие новшества, на ходу исправлял поломки. А чувство от работы на комбайне было радостное. Оглянешься — сзади тебя короткая, как ножницами подстриженная, стерня и ровные пучки соломы, а в бункер непрерывным потоком течет тяжелое золотое зерно.
Сентябрьские дожди прервали уборку. В колхозе «Большевик» пшеница осталась на полях, хлеба от дождей полегли, почва набухла и размякла так, что и на гусеничном тракторе не проедешь, а на моей самоходке и думать нечего. Свернули работы и вернулись в МТС.
