Каттани, не отвлекаясь от еды, продолжал кусочек за кусочком отправлять в рот свой бифштекс.
– Ну что ж, послушаем, – ответил он. Незнакомец мялся, видимо не зная, с чего начать.
Потом, как бы оправдываясь, проговорил:
– Гонца не казнят за плохие вести! – И после паузы добавил: – Друзья недовольны.
– Чем же они недовольны? – спросил Каттани, не поднимая голову от тарелки.
– Вашим заместителем.
– Альтеро? А что такое он сделал?
– Мешает, господин комиссар. Очень мешает.
– Такая у него работа.
– Но очень уж он всем осточертел. Так вот… – собеседник переломил надвое деревянную зубочистку. – Так вот, если бы завтра вы послали его в Палермо, мы бы обо всем сами позаботились.
– Что? – Каттани хватил кулаком с зажатым в нем ножом по столу. – Кровопролития я не допущу, – прошипел он сквозь зубы. – Понял, ты, грязное животное? – Он размахивал ножом перед физиономией незнакомца. – Я тебя сам прикончу! – Жилы на шее у Каттани вздулись, землистого цвета лицо было страшно.
Сидевший перед ним застыл с открытым ртом, в зубах у него застряла жевательная резинка. Его темные глазки были прикованы к сверкавшему в опасной близости ножу.
– Прикончу тебя собственными руками, – повторил в отчаянии Каттани.
Мужчина опасливо отодвинулся вместе со стулом, потом вскочил и пустился бегом к двери.
Каттани возвратился домой поздно вечером. Он был удивлен, увидев в квартире зажженный свет, а еще больше – двух ожидавших его там гостей.
– Вы нас уж извините, что мы позволили себе вот так войти к вам.
Это были кузены Чиринна, с напомаженными волосами и, как обычно, свисавшими из верхнего кармашка огромными платками.
– Мы пришли, чтобы взять кое-что для девочки. Платья, майки, трусы.
Каттани все еще не мог прийти в себя после разговора в траттории. Он схватил керамическую статуэтку и изо всех сил запустил ею в стену. Он попал в картину. Из рамы вылетело стекло и осколками усыпало кузенов.
– Мы пришли к вам как друзья, а вы психуете.
– Вы преступники, опасные сумасшедшие, – сказал Каттани. – Ничего для вас не стану больше делать.
– Ну ладно, ладно, – продолжал тот же кузен снисходительным тоном. – Ладно, забудем эту историю с вашим заместителем. Кончено! Будто и не говорили.
В руке у него была зажженная сигара. Направив ее на Каттани, он добавил: – Однако, со своей стороны, вы должны забыть синьорину Титти. Вы не соблюдаете нашей договоренности, тайком ходите к ней на свидания. Мы, конечно, все понимаем и многое можем простить, но и вы тоже должны проявить понимание.
У комиссара чесались руки. Он еще не пришел в себя после вспышки ярости, хотелось схватить эту парочку и размозжить их пустые головы так, как он разбил статуэтку. Но он ограничился лишь тем, что сказал:
– Смотрите, будьте осторожны, потому что эта история может для вас очень плохо кончиться.
– Ну вот, теперь вы хотите нас сглазить! – сказал кузен с сигарой. – А мы-то приберегли для вас приятный сюрприз. – Он нарочно выдержал долгую паузу и с улыбкой спросил: – Не хотите ли поехать с нами повидать дочку?
Завязав ему глаза, они уложили Каттани на заднее сиденье машины. Автомобиль кружил больше получаса. Каттани пытался мысленно проследить его путь, отмечая повороты, прислушиваясь к звукам извне. Но вскоре вынужден был от этого отказаться, так как перестал ориентироваться.
Когда машина наконец остановилась, ему помогли выйти и развязали глаза. Издалека донесся крик ночной птицы. Каттани била дрожь, он дышал прерывисто, с трудом. Вокруг было чистое поле. Он стоял под отбрасывавшим черную тень одиноким большим деревом. Вдали вырисовывался силуэт небольшого сельского домика. Больше в темноте ничего нельзя было различить.
Затем увидел, что со стороны домика движется свет фонаря. Кто-то шел по направлению к нему. Он так напряг зрение, что даже ощутил резь в глазах. И наконец разглядел: рядом с мужчиной с фонарем семенила девочка. По мере того как они приближались, отец чувствовал, что волнение отпускает его, сердце начинает биться ровнее. Он впился в дочь взглядом.
– Папа! – Девочка отделилась от человека с фонарем, побежала и бросилась в объятия отца.
– Дорогая, сокровище мое! – Каттани крепко прижал ее к груди, приглаживал растрепавшиеся волосы, вытирал слезы, продолжая шептать ласковые слова; – Маленькая моя, Паолетта, дорогая девочка. – И, не переставая, гладил ее, и, словно баюкая, прижимал к себе.
– Папа, ведь ты меня здесь больше не оставишь? – обеспокоено спросила девочка. – Они меня держат все время в темноте. Я даже никогда не знаю, день или ночь. Не оставляй меня здесь, папа.
– Ну потерпи еще немножко, дорогая, – отвечал отец. – Ничего не поделаешь, так надо.
– Сколько?
– Несколько дней. – Комиссар постепенно обрел хоть немного хладнокровия и спешил дать девочке какие-то наставления. – Не надо плакать. Папа скоро за тобой приедет. Ты должна держаться молодцом. Обещаешь? Мы с мамой будем снова жить вместе, ты будешь с нами, и вот увидишь, все мы будем счастливы.
– Да, папа. Я буду вести себя так, как ты говоришь.
Человек с фонарем приблизился к ним. Высокие сапоги у него были все в земле.
