Время шло. Помимо той шпильки Мойсило подарил Савке золотую брошь и золотые серьги на Вербное воскресенье; на Пасху – платье плотного шёлка и ещё другие подарки поменьше. И всё это адвокат доставал так же, как и ту шпильку с бриллиантом. Савкин отец покупал те же самые вещи, и в то же время Удод думал, что это его подарки. Адвокат иногда приносил носки или полотенца и дарил их Удоду как ответный подарок от девушки.
Мойсило уже начал убеждать адвоката рассказать о нём родителям, потому что поговаривают, что уже начали сватов к ней засылать. Адвокат его сдерживает.
Так Удод встретил 25 мая в Смедерево. Никто не знает, что ему тут нужно, чего дожидается. Знают только, что зовут его Удод, и видят его иногда с адвокатом. Спрашивают адвоката, а он говорит:
– Это мелкий лавочник, он малость с приветом. Мы с ним познакомились в том году в Пожеге, вот он и липнет ко мне, как только увидит.
И вот наконец у Удода почти совсем не осталось денег. Всё ушло на подарки и на прожитьё, так он долго сидел без дела. Не больно-то весело. И снова у него какое-то нехорошее чувство. За что бы он ни расплачивался – всё время, как назло, выходит или 25 грошей, или 25 дукатов, или 25 стаканов пива… Всё время эта зловещая цифра – 25!
И вот однажды сидит Удод в кафане при гостинице «Под тополем», задумался о своём плане, о капитале, о своих спекуляциях. Тут в кафану вошёл какой-то незнакомец. Подошёл и сел за столик к Мойсило. Мойсило сразу принял застенчивый вид и принялся придумывать, что бы такого сказать, чтобы вышло утончённо. Незнакомец сел и спросил Удода, кто он, чем занимается.
– Я, извольте видеть, – начал Удод, стараясь выражаться изящно и по-городскому, – к вашим услугам, Мойсило, так сказать, Удод, торговец…
– Счастлив знакомству! – ответил незнакомец, глядя на него как-то важно, и тоже назвал свои имя и фамилию, сказав, что он путешественник.
– Рад слышать ваше почтенное имя, – изящно выразился Удод и спросил: – А откуда вы едете? Если позволите полюбопытствовать…
– Нынче с юга, с сухопутной границы, но я всюду ходил. Я описываю народную жизнь… – И тут путешественник принялся рассказывать, как путешествовал, как он хорош в этом деле и что дело это сложное, но очень важное. Бедняге Удоду только бы малость развеяться от своих забот, так что он слушал его с величайшим вниманием. Тут и обед принесли. Они вместе обедают, а путешественник всё рассказывает.
– О, если бы вы знали, как это прекрасно – записывать народные обычаи!– говорит он.– Чего только ни увидишь, собирая их. Например, какой-нибудь Урош Мрчикур[64] поскачет на своей рыжей лошадке, а та, вместо того чтобы ехать вперёд, едет прямо на изгородь или едет куда надо, но сбросит его, и дядька Мрчикур остаётся либо где-нибудь в колючках, либо на изгороди, а если ни то ни другое, то и под изгородью…
– Надо же, скажите пожалуйста! – вежливо удивляется Удод, а путешественник продолжает, ещё больше воодушевившись:
– Или, например, какой-нибудь дядька Никола Попёрда вместо того, чтобы затянуть на коне подпругу, он её совсем отпустит. И только сунет ноги в стремена, и на землю – хлоп! а седло на него – шмяк! Конь поднимает хвост, и как увидят такой скандал, так наездник убегает спрятаться где-нибудь в сторонке в кустах…
– Надо же, скажите пожалуйста! – снова вежливо удивляется Удод.
А путешественник ему:
– А один на серой лошади поскакал вдоль холма. Боярышник и дикие груши проносятся мимо так быстро, словно каким-то чудом всё вокруг само движется! Силён конь, а ездок на нём ещё сильнее. И вот так стыд: подпруга лопается, седло просто съезжает с лошади, а с ним и наездник. А это был наш Мркша Пьянчуга! И вот седло его застряло в колючках, а сам он сверху.
– Надо же, скажите пожалуйста! – опять удивляется Удод.
– А вы бы видели, как стреляют в цель,– продолжает путешественник.– Уморительное зрелище, когда дядя Ташан снимает свою большую феску, когда-то алую и с синей кисточкой, а нынче тускло-коричневую от старости и жира, и надевает её на шест, чтобы друзья стреляли по ней. Гремят выстрелы, виден дым, свистят мимо фески пули, словно змеи шипят, готовясь прыгнуть со скалы на прохожего, а феска гордо высится нетронутой. Если случится несчастье и какая-то пуля всё же попадёт в это чудо в облике фески, то хозяин её повесит нос, будто индюшка клюв, а сама феска задымится, но не загорится, потому что этого не допустит пропитавший её многолетний пот, а вместе с ним жир от шкварок или сала, которым дядя-Ташановы дочери и невестки мазали его седую косицу и миллионы раз проходились по ткани фески, так что и не знаешь уже, что это за предмет – феска или смесь потов с жиром и т.д. Она не загорается, потому что эти смеси того не позволяют. Она только шипит, и в ней остаётся дыра, больше похожая на ту башню из сербских голов[65] в Нишской нахии в старой Сербии, или на ту, что в Африке, на острове Серби[66] из испанских голов, чем на обычную дыру.
