Я не могу привести каких-нибудь очень уж увлекательных для вас эпизодов, потому что, слава богу, не было их. Впечатление от восхождения осталось цельное, крупное. Мы были в трудном месте, мы были сильны, мы не делали ошибок.
Это абалаковский стиль.
Он очень замечательный человек, Виталий Михайлович. Но я перед ним немножко робею. Он немножечко суховатый (на мой вкус) по сравнению, например, с Николаем Афанасьевичем Гусаком, ныне покойным, моим замечательным старшим другом.
У нас с Гусаком было много разных историй. Вот одна из них, которая случилась как раз перед тем восхождением. И называется она:
"И. Кахиани по Э. Шиптону".
Сидели мы как-то с Гусаком перед самым вечером под стеной пика Ворошилова. Что-то все тогда скучали. А нам с ним было не очень скучно читали мы книжку "Приключения в горах" и весело смеялась над всякими глупостями, которые о горах пишут. Потом Гусак полистал и говорит: "Смотри, Иосиф, вот это дело". — "Что за дело?" — спрашиваю.
А он говорит: "Снимай ботинок". — "Зачем?" — сказал я, но стал снимать.
Посмотрел он на мою ногу и говорит: "Обувайся".
Я опять не стал спорить. Но только я обулся, он говорит: "Снимай другой ботинок". — "Да хватит, — говорю, — сколько можно: снимай — обувай?" "Слушай, — говорит, — какой же ты сван, если стариков не слушаешься". Я разулся.
"Вот, — говорит, — это нам и нужно". И показывает мне книжку. А там нарисован след — след снежного человека, обнаруженный в Гималаях знаменитым альпинистом Эриком Шиптоном. И сказано: "Следы йети по Э. Шиптону". А моя правая нога с полуампутированным пальцем очень подходит к этому изображению.
Взвалил меня Гусак к себе на спину и понес к берегу озера, где песочек у воды. И я ступал правой ногой по самому берегу, как будто левая нога по воде шла.
Приходим в лагерь и сидим, как будто задумались. Нас спрашивают: "В чем дело?". А мы говорить не хотим. Потом Гусак все-таки соглашается, только просит всех, чтобы каждый поклялся, что будет молчать.
Все, конечно, поклялись и ждут Гусаковой шутки. А он вдруг серьезно так говорит, что целый год готовились к штурму стены, а теперь экспедиция в опасности — все сорвется, если не проявим настоящей альпинистской твердости и неподкупности. И показывает книжку с рисунком. Все посмотрели книжку и смотрят на Гусака. "С этим сваном пойдешь вместе, обязательно что-нибудь случится", — говорит он. — "Неужели следы?" — "Да вот, полюбуйтесь у озерка".
Все как побегут. А Михаил Иванович Ануфриков в палатку запрыгнул и роется там, фотоаппарат ищет: "Никому не подходить! Запрещаю!" — кричит.
Всех разогнал, бегает, снимает направо и налево, в воду залез.
Гусак говорит мне тихонько: "Смотри, нас так никогда не фотографировал. Ничего, пускай теперь твою ногу поснимает".
Ануфриков — очень замечательный альпинист, большой и добрый человек, он не обиделся на нас потом.
А мы с Гусаком пошли в кусты, там по траве и по веткам повалялись и кричим:
"Смотрите, он тут лежал!"
Вечером у костра все стали серьезно думать, потому что если сообщить в Москву, то заставят нас его ловить и конец экспедиции.
Ануфриков горячится:
"Вы как хотите, а я завтра проявлю пленку и отошлю в Москву".
"А мы тебя свяжем, — говорит Гусак, — пленку засветим, а следы затопчем".
А я ему тихонько:
"Кончай, а то он ночью сбежит с пленкой, и тогда уж точно никакого восхождения — придется Ануфрикова ловить. А не поймаем, так начнут по всем горам ловить меня".
Потом на стене так мне кричали: "Эй, снежный человек!"
Но я не обижался, потому что те, кто побывал на всех семитысячниках Памира и Тянь-Шаня, гордо называются "снежными барсами", так что же "снежный человек" разве хуже?
Я работал тогда секретарем Сельсовета. И уйти мне было трудно. Тогда здесь был Эльбрусский сельсовет, после войны я пришел и немного знал русский язык. Но как-то я сказал председателю, что больше не могу.
Я купил путевку в альплагерь за шестьдесят рублей, и два дня меня искали. На второй день председатель приехал на лошади: "Где мой секретарь?" Но путевка куплена и уже не вернешь.
Потом я окончил Украинскую школу альпинизма у Погребецкого. А потом попал в альплагерь "Накра". Там была интересная жизнь, хотя было и скучно. В поселок ходить нельзя — лавины, но я придумал развлечение: поднимался по соснам.
