Летом я ходил в отделении. Занимались мы на перевале Басса. В Отечественную там были самые крупные бои. Наши подпустили немцев до перевала без единого выстрела. Потом граната и… Рельеф там подходящий. Я воевал на равнине, но, находясь в тех местах, думал все время, как бы здесь воевать пришлось. Потом помню, как мы готовились к траверсу Ушбы: Кузьмин, Рукодельников, Алферьев и я, четвертый. Одновременно на Ушбинском плато было четыре группы. Мы вышли первые, нас любезно пустили без очереди. Не знаю, почему нас пропустили, мы только подошли, а они уже два дня ночевали. Ну, думают, мы немного пройдем, и они обгонят. Мы прошли Ушбинскую подушку, сделали в тот же день Северную Ушбу, перешли седловину, сделали Южную Ушбу и спустились до Мазерской зазубрины, до Джапаридзенских ночевок.
Я не успел узнать Алешу Джапаридзе, но мне хочется о нем рассказать. "Он завтракал в Терсколе, поднимался на Восточную Ушбу, а ужинать уходил в Сванетию. Твой друг (хотя ты его не знаешь, молодой ты) делал так…" — рассказывал мне о нем Гусак.
В декабре месяце они пошли на Северную Ушбу. Джапаридзе, Аниани, Мухин. Они ушли, и восемнадцать дней была пурга. Они начали спускаться с седловины к Тульскому леднику. Палатки и веревки были найдены ниже седловины через 12 лет. Они, наверное, все-таки сами спустились, потому что, если бы их снесла лавина, они бы не были все вместе и повернуты лицом к селению. Их нашли туристы из Харькова.
Ушба, ее вершины — не простые вершины. Я имею в виду не сложность. Нельзя горы оценивать просто по сложности, даже те, на которых не были люди. А откуда мы знаем, пытались или нет подняться?
Мы не знаем, что с каждой горой было давно-давно. Альпинизму двести лет, но мне не верится, что раньше так неимоверно долго на вершинах не бывали люди. А если бывали, а мы не знаем, то надо это учиться чувствовать. Что касается Ушбы, то хватало и того, что мы знаем, чтобы испытать в душе торжество.
Теперь самых дорогих моих спутников на вершины, с которыми связана основа моей жизни, нет в живых. Я больше не хожу на вершины и стены, и мне бывает грустно, и что буду делать дальше — не знаю. Но ни разу я не пожалел еще о той купленной путевке и о раз и навсегда повернутом пути.
Помню фильм Марселя Ишака о горнолыжниках Франции.
Парни ждут старта: лица закрыты очками, стесненное дыхание, судорожные движения губ.
Новый кадр: трасса, крутой спад, собранная фигура лыжника, мелькание склона, скорость, и вдруг всплеск рук и… кувыркающаяся карусель лыж, рук, ног, взрывы снежной пыли. Тело падает, то скомканное, то безвольно распрямляясь, подскакивает на буграх и плашмя обрушивается на "снежный бетон" трассы.
Снова кадр, старт: в ожидании стартовых сигналов лыжник сдвигает очки на лоб, открывает лицо. Пот на лице, отрешенные глаза глядят с экрана: то ли трассу вспоминает — ворота, бугры, виражи, — то ли свои падения.
Новый кадр: бугристый склон; опять падение, треск, обломки лыж, и тело катится, кувыркаясь, за пределы кадра…
Может быть, отдельные детали фильма я перепутал с виденными мною стартами в действительности. Не в деталях смысл — в настроении, в нем ошибиться нельзя: страх перед стартом. Так в этом фильме автор трактует настроение гонщиков — страх…
А я не решусь сказать так просто и прямо — страх, потому что это но так просто, а во сто крат сложнее.
Некоторые лыжники "ломаются", случается, разбиваются насмерть. Может быть, ввести жесткие правила, ограничивающие степень риска? Уменьшить крутизну склонов, ограничить скорость, ввести новые критерии и оценки скажем, за красоту прохождения трассы?.. Попробуйте предложить такое горнолыжнику, он с недоумением пожмет плечами. Убрать из спорта элементы риска — значит лишить его перспективы развития.
Конечно, у лыжника есть возможность тормозить, регулировать скорость, но ведь надо обогнать, победить. И часто не только противника, но и самого себя.
Я спросил у одного спортсмена:
— Сергей, страшно перед стартом скоростного спуска?
— Нет.
— Можно мне поговорить с вами перед стартом?
— Валяйте…
Я спросил, о чем он думает. Оказывается, о соперниках, о том, как "подмазался", как пройдет трудный вираж… Об опасности на трассе? Нет. Конечно, если налететь на дерево, слететь с обрыва — сетки и матрасы вокруг деревьев вряд ли помогут. Но на трассу выходят спортсмены, с которыми это не должно случиться. Каждый мастер знает границу, до которой он может рисковать.
Известный тренер Юрий Сергеевич Преображенский сказал:
— Конечно, риск есть, мы пытаемся свести его до минимума: деревья не ближе двадцати метров от трассы, защитные сетки, матрасы, расположение ворот, требующее снижать скорость; есть, наконец, специальные правила. Но если бы спортсмен шел привязанный на веревке, как на гимнастических лонжах, даже если бы это было возможно, — разве это был бы спорт?..
