Долговязый гитлеровец махнул рукой, и всадник тронул коня. Янка вначале пробовала бежать, но споткнулась и упала. Лошадь, кося глазами по сторонам и храпя, тащила женщину по улице. Тело ее ударялось о ледяные кочки и камни, оставляя за собой следы свежей крови. Толпа возмущенно загудела, послышался плач.
— Изверги окаянные! — вскрикнула какая-то старуха, и голос ее заглушила автоматная очередь.
Убедившись, что партизан в Закопчье нет, гитлеровцы отправились в Чадцу, оставив здесь человек восемьдесят солдат и офицеров, которые продолжали допрашивать, истязать и расстреливать жителей. Все они собрались в центре села, возле толпы согнанных сюда людей.
Вдруг в конце улицы, куда бежала лошадь, волоча тело Янки, раздалась пулеметная очередь. Всадник слетел с седла и ткнулся головой в снег. Лошадь, пробежав несколько шагов, тоже упала. Одновременно с разных сторон застрочили невидимые пулеметы. Гитлеровцы бросились врассыпную, и тут на них обрушился перекрестный автоматный и винтовочный огонь, загрохотали взрывы гранат.
— Ложись! — кричал кто-то толпе онемевших от ужаса жителей. — Ложись, а то убьют!
Франтишек Немчак со своими братьями Яном и Алойзо подбежали к лежавшей на снегу матери, обрезали веревку. Лицо Янки было окровавлено, в теле не чувствовалось признаков жизни. Женщину занесли в дом, вызвали фельдшера. Сыновья, опустив головы, с тревогой следили за каждым его движением.
Через несколько минут глаза фельдшера повеселели, он сделал жест рукой, призывая соблюдать тишину.
— Слышу пульс! Еще жива!
Франтишек вздохнул и, шепнув что-то братьям, вышел на улицу.
В деревне продолжалась стрельба. Это партизаны вместе с оставшимися в живых жителями вылавливали и расстреливали карателей. Ни один из них не ушел в этот день от возмездия.
Через несколько дней Янка открыла глаза и впервые слабо улыбнулась, увидев склонившихся над нею сыновей. Франтишек поцеловал мать и поздно вечером вместе с отрядом двинулся в расположение своего штаба.
Стояли морозные январские дни. Лесистые горы, покрытые толстыми снежными покровами, выглядели нарядно. Жили мы в шалашах, обложенных елью. Конечно, никакого уюта здесь не было, однако можно было скрыться от непогоды и отогреться у костра по ночам. Днем костры разжигать опасно, ибо нас могла заметить разведка с воздуха. Да и в домике лесника, где разместился наш штаб, можно было обогреться в случае крайней необходимости. В одной из комнат этого небольшого домика работали штабисты, в другой — разместился походный госпиталь Вилла Поспелова, а в коридорчике — радисты.
Ранним утром ко мне подошел Рудольф Стой.
— Приятные новости, командир, — сказал он оживленно, — На всех фронтах наши пошли вперед. Послушайте сводку Советского информационного бюро, принесенную радистами. Я уже распорядился текст этой сводки поместить в листовках, которые мы отпечатаем типографским способом.
— Вы уже наладили связь с типографией? — удивился я.
— Дела пошли неплохо, — ответил комиссар. — В Чадце разыскали надежных подпольщиков и связались с ними. У них есть свой типографский станок и шрифт.
— Прекрасно! — воскликнул я. — Давайте отметим на карте положение на фронтах.
Комиссар быстро стал делать пометки на карте, а затем словно невзначай сказал:
— А я к вам по поводу Остравы.
— Что именно?
— Я долго думал об Остраве и решил просить вас командировать туда меня.
Я ответил ему не сразу. Несомненно кандидатура Рудольфа Стоя была самой подходящей для выполнения такой ответственной операции. Еще задолго до войны Рудольф Стой бывал в этом городе с важными партийными заданиями. Молодой тогда член Чехословацкой Компартии, он организовал рабочих на забастовку.
— Есть там у меня хорошие друзья. Авось кого-нибудь встречу, — будто угадывая мои размышления, говорил комиссар. — К тому же это дело весьма сложное и опасное. Мне как раз по плечу будет, без хвастовства говорю.
Светлое лицо комиссара, его слегка прижмуренные глаза с проницательным взглядом придавали словам уверенность и четкость.
— Неужели сомневаетесь в моих способностях, командир?
— Да нет, товарищ Стой, не сомневаюсь в том, что все вы сделаете успешно. Но вы крайне нужны в отряде. Мы только что наладили связи с подпольными организациями. Отдельным из них необходимо сейчас же оказать помощь в работе, да и новые люди пополняют отряд.
— Жаль, — вздохнул комиссар. — А я уже совсем наладился в Остраву.
Мы долго перебирали списки наших партизан и наконец остановились на двух кандидатурах.
Вызвали к себе партизан Рудольфа Гошека и Йозефа Гартуся. Гошек еще до войны работал в Остраве сапожником, знает многих людей его профессии.
— Я Остраву знаю хуже Рудольфа, — сказал Йозеф Гартусь, — хотя и родился там. После смерти отца, когда я был еще ребенком, мать отправила меня из Остравы в село к бабушке. Там я жил до вступления в отряд.
— Какая же у вас профессия?
— Я шофер, — отчетливо ответил Гартусь.
— Сапожник и шофер! А ведь это неплохо, товарищ командир. Удобные профессии в нашем деле.
