Потом Хоу Жуй стал студентом педагогического института, Фу Яньминь — кассиршей на фабрике кустарных изделий. Хоу Жуй после окончания института был направлен в сельскую школу, и неудивительно, что вскоре, вдали от города и друзей, наскучив мимолетными знакомствами, стал подумывать о женитьбе. Он нравился многим девушкам на селе и как жених довольно высоко котировался у отцов семейств, но такое устройство личной жизни было ему не по душе, и, повинуясь смутному влечению сердца, он искал встречи с девушкой из своего переулка.
И вот, опять тесно прижавшись, они стоят на берегу ручья в парке Бэйхай. Они вспоминают свои школьные годы и с особой радостью, перебивая и дополняя один другого, рассказывают, как они прятались в заброшенном закоулке. Потом он привлек ее к себе, прижался своим крепким телом к ее мягкому стану и поцеловал.
Позже, когда его спрашивали, что ему не понравилось в ней, он затруднялся что-либо ответить. Ему казалось, правда, что конический лоб, который сначала тайно про себя, а потом вслух он называл «Балканами», портил ее красоту. Может быть, думал он, ей больше подошла бы к лицу спущенная на лоб челка? И, как бы переубеждая самого себя, говорил: «У меня широкий лоб, у нее узкий, у нашего потомства лбы будут сократовские…»
Фу Яньминь судила о нем иначе, далеко не с эстетической точки зрения. Она спрашивала знакомых: «Устроился ли он работать в городе? Где мы будем жить после женитьбы?» Не будем строго судить ее, такова жизнь. На свидании в парке Бэйхай Хоу Жуй прочел ей лирические стихи Ли Шанъиня[75], а она, бесстрастно уставившись на причудливые нагромождения камней, дослушала до конца и, не ответив на вопрос, понравились ли они ей, вдруг вполне серьезно поинтересовалась: «Скажи, если у нас с тобой все получится, сколько денег ты будешь давать матери каждый месяц?»
Отношения их после этого сразу прервались. А вскоре, как известно, грянула «великая культурная революция». Застань она Хоу Жуя в городе, он, возможно, остался бы в тени, но в коммуне ему тут же припомнили напечатанное когда-то в пекинской газете стихотворение в двенадцать строк и, прицепившись к этому, схватили и объявили «реакционным авторитетом». В высоком колпаке с надписью «почтительный сын и достойный внук буржуазии», где по неграмотности вместо «достойный» намалевали непристойный иероглиф, его водили по улицам. «Внука» после многочисленных проработок наказали, поставив разжигать титан и заставив два года безвыездно жить в деревне. Когда его наконец «освободили», первая новость, которую он услышал, вернувшись домой, касалась замужества Фу Яньминь. Рассказывали, ее муж — военный — был направлен к ним на фабрику для поддержки левых, но потом демобилизовался и остался на партийной работе заместителем секретаря парткома. Теперь у Фу был свой очаг, она появлялась в переулке редко, только навещая родных.
Да, переулок был все тот же, жизнь словно не вписала сюда ничего нового, зато как изменились люди! Когда-то, забившись в темный, заросший паутиной закуток, с детским любопытством они заглядывали друг другу в глаза, когда-то они целовались в укромном уголке парка, а сегодня при встрече прошли мимо, словно чужие. Почему бы им не поздороваться? Разве так трудно улыбнуться? Не следует преувеличивать влияния внешних обстоятельств, ведь Фу Яньминь, все больше склоняясь к житейскому здравому смыслу, сама подавила в себе первую любовь наивной поры детства, а Хоу Жуй, все больше ожесточаясь в своем самоуничижении, что паче гордости, тоже убил в себе чувство, которое могло сделать его счастливым обладателем «Балкан».
Налетевший ветер, донесший густой запах топленого свиного сала, закружил у домов вихри пыли и песка и умчал их вдаль. В это время часы на башне пекинского вокзала пробили семь.
Раздвинув портьеру, Хоу Жуй вошел в комнату и сразу увидел младшего брата, Хоу Юна. Тот сидел на кровати напротив двери и с чем-то возился.
