Авиасообщение было закрыто с самого начала независимости, аэродромы у столицы не работали. Был вариант с паромом до какой-то крохотной деревушки, но ходил он всего раз в сутки, да и прибавил часов шесть пути. Пришлось ехать до границы территорий по трассе — Сид повёз меня на арендованной машине, завезя Софию по дороге на горнолыжный комплекс — на трёхдневные курсы по горным лыжам.
Про причины моей поездки Сид не расспрашивал, спросил только коротко:
— Опять какие-то дела государственной важности? Как тогда, в Аустралии?
— Как тогда, — кивнул я.
— Вы хоть не одни там будете? Не вдвоём?
— Кто-то третий будет.
— Опять, поди, какая-то девица. И в спальный мешок к тебе — прыг! Или ты всё про Нинель Кирилловну переживаешь?…
— Переживаю, Сид, — признался я.
Мы долго говорили по душам. Он, знающий мою тайну, попытался спросить про моих бывших женщин — удивительно, но я обнаружил, что забыл почти всё, касающееся своей прошлой личной жизни. Судя по всему, все личные привязанности забываются одними из первых, потому что привязка к инстинктам и телу реципиента оказывается сильнее размытых образов.
Сид рассказал про свою первую юношескую любовь — мещанка-одноклассница, в старших классах, с треском продинамившая крепостного.
— Вот же проклятые сословные различия, — посочувствовал я.
— Да какой там! Вообще не в этом дело. Ты бы видел меня. Высокий, косматый, прыщавый, неуверенный. Я ей на перемене в любви признался, заикаясь. У туалета.
Елаут лежал дальше, западнее. По карте казалось, что от Казанцева до него — рукой подать, но я знал, насколько обманчивы бывают маршруты через лес и горы. Новокавказская и Тонмаорская автономии были самыми гористыми из всех территорий в Русской Антарктике. Самая высокая гора здесь достигала четырёх километров, мы проехали мимо неё и вырулили к пограничному пункту. Здесь был серьёзный досмотр, практически фильтрация — досмотрели весь багаж, проверили и переписали.
Особенно внимательно «нюхали» артефакты — пришлось десять минут ждать специального человека, дедка с бронзовой кожей, который внимательно осмотрел цепочку, урезающую навык, затем попросил:
— А ну сыми!
Я приподнял её на двух пальцах, чтобы она не касалась шеи, он принюхался, потом усмехнулся, сказал:
— И это всё? Я-то думал, двенадцать или пятнадцать, давеча одного такого ловили, а тут сем от силы. Пущай проходит.
От границы до Танетуа было ещё десять километров пути. Городок стоял на излучине крупной реки и оказался крепостью, практически кремлём. Крепкие бетонные стены, крашеные в белый цвет, коренастые башенки, за ними — красивые старинные здания имперской эпохи — и неказистый бетонный район двадцатиэтажек на противоположном берегу.
Мы проехали в кремль, где был ещё один досмотр, на этот раз более поверхностный, и припарковались у отеля, где заселился отец. Отец сказал, что задержался, в пути, и будет на утро. Мы ехали весь день, была уже глубокая ночь, поэтому мы выгрузили все вещи ко мне в номер, и я попрощался с Сидом.
Как я думал — от силы на неделю.
Спал после дороги долго и крепко. А на утро меня разбудил звонок в телефон.
— Вставай, мы тут с коллегой уже завтракаем, задерживаться не будем.
Собрался, умылся — и спустился в скромный и не блещущий разнообразием буфет, по дороге в последний раз прикидывая, кто будет спутником. Женщина? Всё же, вряд ли — «коллега» прозвучало как-то уверенно, да и размер одежды был мужским. Отец выглядел спокойным, да и предупредил бы заранее. Пунщиков или кто-то из известных мне братьев одной с отцом ветви — тоже вряд ли, все они были куда коренастее.
Но когда я набрал полный поднос каши и прочей утренней бурды и отыскал глазами столик, спрятанный в самом углу от чужих глаз — моему удивлению не было предела.
— Стёпка, мать твою⁈ Ты-то как тут?
Мой коллега и однокашник по местному отделению Курьерской службы тоже был ошарашен — отец ему ничего не сказал.
— А я на рейсовом автобусе. Получается… сын Матвея Генриховича⁇ Я понятия не имел, что…
Тут он сосредоточился и с серьёзным выражением лица подёргал воротник своего замызганного свитера. Отец прищурился сквозь очки, усмехнулся.
— Да, теперь ты знаешь, какая у меня фамилия. В общем, знакомься, Даря. Это наш с тобой абитуриент в чин лаборанта. Чтобы всё встало на свои места, Стёпка, давай, покажи…
— Что… именно?
— И то, и другое, — сказал отец и положил перед ним ложку.
Он кивнул, нагнулся и полез куда-то не то к ботинкам, не то к нижнему краю штанины.
— Сам… сделал. Ну, преподаватель помог, ещё на курсах, моя выпускная работа, — сказал он и щёлкнул какими-то застёжками внизу.
Я наклонился и посмотрел — на худых лодыжках было что-то вроде браслета не то от наручников, не то от кандалов, кривовато утыканный каменьями. А следом я понял, что не так.
Браслеты выполняли ту же функцию, что и моя цепочка — маскировали реальный процент сечения, урезая его вдвое. При первых наших встречах я оценил процент сечения в районе шести. Но на самом же деле Стёпа был сильнее меня. Раза в полтора — точно. Он был лишь немногим немногим слабее Ануки и сильнее многих, кого я встречал из Общества.
