Сама по себе беседа двух весьма немолодых собеседников познавательного интереса не представляла, но Владимир Максимович не переставал удивляться слуху Ивана Ивановича и чаще обычного повторял свое обычное «так сказать».
— О, пришла! Пыхтит, это она сама себе молнии на сапогах расстегивает. Привыкла, чтобы я, стоя на коленях, с нее сапоги стаскивал.
Так или подобным образом Иван Иванович комментировал все, что происходило за стенкой. Владимир Максимович вслушивался внимательнейшим образом, но ничего не слышал и удивлялся.
— А я вашу, извините, губную гармошку в сердцах называл «коза с ангиной».
— Клапан порченый. Врал шибко, — признавался Аракчаев, — порченый навовсе был. А теперь регистр сменил и он запел. А?
— Запел, — соглашался Иван Иванович. — Даже верхнее хрустальное «ля» берете правильно. — С минуту вслушивался и, неопределенно пожевав губы, пояснил:
— Теперь она для собаки молоко наливает. Впрочем, нет, не для собаки — для себя.
— Ну слух! — поражался Аракчаев.
— А, ничего особенного. Я же слышу, что она в стакан, а не в блюдечко наливает. Постойте, вроде не молоко…
— А вот вы можете, к примеру, по слуху отличить, что наливает — воду, водку или керосин? — спрашивал хозяин не без подначки. — Я одного артиста знал, он с завязанными глазами и заткнутыми ушами определял, когда стакан доверху налит.
— Нет! Не определю! — рассеянно отвечал гость, — кефир и воду отличаю.
— Это что за фокус. Это и я определяю на слух. А вот тот артист и без слуха чуял. «Хватит, — говорит, — стакан полон».
— Значит, у него был сверхслух! — вздыхал гость.
— Черта с два слух, — отвечал хозяин, — его спрашивали, как он определяет. А он говорит, как по руке потечет, так я и говорю — хватит!
— Нет, это не молоко она наливала. Другую жидкость, и, очевидно, очень мало, с полстакана.
— Ну, полстакана — пустяк, — утешал Владимир Максимович. — Дама в расстройстве. Ее полстаканом не сшибешь.
— Нет, нет. Это совсем не то. Может, лекарство запивает?
— Ну, а мы с вами, Иван Иванович, чего наливать будем? Акромя перцовки, матушки-выручалочки, других напитков не держу. Сам настаиваю. Перец с казачьих хуторов родня присылает. Не перец — взрыв.
Здесь Иван Иванович так яростно замотал головой, что Аракчаев понял: настаивать бесполезно.
— Тогда чайку покрепче.
Нет истины вернее той, что нельзя жить в обществе и быть свободным от него. С теми или иными поправками жизнь на протяжении многих поколений доказывает это. В старину пробовали отказываться от общества: уходили в монастыри послушниками или схиму принимали. Случалось, бежали от света, от высшего общества, а чаще к нему карабкались на когтях. А после того как угождали в общество успокоившихся, обретали вечный покой. Быта и нравов этого неразговорчивого общества автор пока не знает и может только объяснить, что всевластная Дарья, отбив Ивана Ивановича от друзей, от коллектива, от необходимой ему среды, тем самым проявила себя, как угнетатель. А всякий гнет рано или поздно оканчивается бунтом.
Казалось бы, чего общего между мастером жестянобаночного цеха и настройщиком? А ведь пошла, заструилась, потекла дружеская беседа.
— Полно вам, Владимир Максимович, какая у нее образованность. Это она теперь малость пообтесалась, а то, бывало, спрашивала: «Иоан! Что это за майонез Агинского?..» И опять замолкал, покоренный, но не сдавшийся, понимая, что не все семейные тайны следует выбалтывать сразу.
— Любовь зла! — поддакивал новый друг и сам жаловался на свои заботы. — А проучить надо. На то мы и сильный пол. В газете я прочитал, мол, в Америке вовсе с семейным союзом разброд и шатанье идут. А почему? Та же газетка отвечает: общество, мол, стало терпимо относиться к распаду семей. А то жди, пока там общество спохватится. Самому пресечь капризы следует. Не зазря, не в обиду, а следует. Проявил характер — держи! Переночуешь у меня.
Иван Иванович испуганно округлил глаза, очевидно вспомнив о минутах возмездия, и отрицательно махнул ладошкой, но Аракчаев утешил его:
— Переночуешь, а в случае чего я хоть устно, хоть справкой подтверждение сделаю — ночь провел у меня! Ко мне не приревнуешь.
— О, пошла на кухню! В окно глядит, не гуляю ли я под окнами. Дудки! Дудки! — ехидно хихикал настройщик. — На то мы и сильный пол.
— Правильно, — одобрял мастер. — Мне вот тоже боязно — век бобылем прожил, а тут в женихи полез.
— Бобылем плохо! — вздыхал настройщик.
— Чего уж хорошего, — соглашался мастер. — Вроде вся жизнь без смысла. Маша-то у меня какая… Знал бы кто? Ведь не за себя боязно, я все от нее стерплю. А вот как ей со мной? Как все сложится?
— Все очень хорошо и сложится, — утешал настройщик. — Вы не молодые. Люди спелые, укатанные, вам не страсти-мордасти делить. Все сложится. Только с первого раза уступать не надо. Оседлает.
— Вот, вот, — вздыхал мастер. — А как ей не уступить?
— Ни, ни! — тряс головой настройщик. — Увяз коготок — всей птичке пропасть.
