– А нам больше некуда деться, – отвечает Халли. – У меня топлива еще на полчаса. Так что придется садиться или у вас, или в поле. Просто зажгите для меня все огни. Я найду комплекс по радару, а остальное сделаю на глаз.
– Вас понял, Шесть-Два. Включим все огни. Удачи, будьте осторожны.
Халли смотрит на меня и хохочет:
– «Будьте осторожны»? Мы в безоружном корабле, почти без топлива, на планете, полной недружелюбных гигантских тварей, собираемся садиться в непогоду без САП, а он говорит, чтобы я была осторожной.
– Я передумал насчет карьеры во флоте, – говорю я Халли. – Если выберемся с этого булыжника, займусь перекладыванием бумажек или буду белье в прачечной гладить. Найду спокойную работенку на какой-нибудь космической станции.
– Не выйдет, сынок, – говорит из-за спины старпом. Я так устал, что даже не слышал, как он вошел в кабину. – Жаль тебя разочаровывать, но мы тут только что наткнулись на первую инопланетную расу, встреченную человечеством. Если выберемся с этого булыжника, ты будешь одним из самых известных людей на всем флоте. Как только с нами разведка разберется, конечно.
К тому времени как мы снова зависаем над станцией терраформирования, я окончательно готов продолжить карьеру в службе обеспечения, подальше от десантных кораблей и спасательных капсул. Мы спускаемся в тучи, и корабль, кажется, толкают со всех сторон сразу, но Халли хладнокровно справляется с управлением, и я снова затыкаюсь и пытаюсь слиться с креслом. Даже с включенным инфракрасным режимом я не вижу огней на зданиях станции, пока мы не оказываемся в паре сотен метров над посадочной площадкой. А потом мы приземляемся, прежде чем я успеваю испугаться скорости спуска. Как только полозья корабля опираются на гравий площадки, Халли вырубает тягу и резко выдыхает.
– Напомни мне записать этот полет в бортжурнал, – говорит она. – Я его занесу в «полеты при говенной погоде». Ни хрена это были не тридцать узлов.
От посадочной площадки до ближайшего здания бежать меньше сотни метров, но все равно мы успеваем промокнуть до нитки.
– Все, хватит с меня, – говорит мне Халли в здании администрации, выжимая воду из волос и оставляя лужи на резиновом полу. – Летать-то мне нравится, но держаться за джойстик десять часов подряд – это немножко перебор.
– Ты когда в последний раз спала? – спрашивает ее старпом.
Халли пожимает плечами:
– Не знаю, сэр. Моя вахта только-только закончилась, когда на корабль напали. Сутки назад, наверное.
– Найди где-нибудь сухую одежду, – приказывает старпом. – Уверен, что у десантуры где-то хранится запасная форма. Отыщи себе еду и койку и выспись. И вас это тоже касается, мистер Грейсон, – добавляет он.
На станции есть комнаты для техников и гарнизонных десантников, но нам с Халли не хочется занимать чужую постель, поэтому мы устанавливаем пару раскладушек в одной из кладовок. С тех пор как «Версаль» подбили, я держался на адреналине и страхе, и спать мне не хотелось, но в относительной безопасности теплой кладовой я внезапно осознаю, насколько устал. Мы прислоняем винтовки к ближайшей стене и переодеваемся из промокшей флотской формы в десантные ИПУ, а потом растягиваемся на скрипучих раскладушках.
– Мне страшно до смерти, – говорит Халли. Мы прислушиваемся к низкому гудению кондиционеров. Раскладушки короткие и совсем не такие удобные, как наши койки на корабле. Одеяла колются и пахнут так, будто последние пять лет пролежали в пыльном шкафу.
– Даже не представляю, почему, – отвечаю я. – Шикарная природа, дружелюбные аборигены…
– Эндрю, ты хоть когда-нибудь перестаешь умничать?
– Нет. Это у меня, видишь ли, такой защитный механизм, которым я прикрываю то, что мне тоже страшно до смерти.
– Ясно, – улыбается она. – Хорошо, что я не одна такая. Мы так и притягиваем к себе всякое дерьмо, правда?
– Ты себе даже не представляешь, – говорю я.
Мы лежим на сдвинутых раскладушках, достаточно близко, чтобы наши тела почти соприкасались. Я тянусь, чтобы обнять ее за плечо, а она придвигается поближе и уютно прижимается ко мне, будто только и ждала, когда я подниму руку.
– Спасибо, что вытащила нас сегодня, – тихо говорю я. Халли поднимает голову и целует меня.
– Спасибо, что не умер сегодня, – шепчет она.
Спустя какое-то время кто-то пробегает мимо двери в кладовку, и я вздрагиваю и просыпаюсь. Кажется, будто я только-только закрыл глаза, но часы говорят, что мы продрыхли больше шести часов.
Слышен гул, настолько низкий, что я скорее чувствую его, чем слышу. Пол под нашими раскладушками едва заметно вибрирует. Потом дрожь уходит – и возвращается несколько секунд спустя, более ощутимая, чем прежде. Это похоже на едва заметное землетрясение или на звук артиллерийских снарядов, взрывающихся где-то вдали. Почему-то эти низкие и равномерные вибрации вызывают у меня большой прилив тревоги.
Халли ворочается на своей раскладушке, и я наклоняюсь и расталкиваю ее:
– Просыпайся и натягивай ботинки. Давай.
