Во сне Раст шел босиком по красному песку, пахнущему как кофе с молоком, которым его в детстве угощала миссис Джеггинс всякий раз, как он заглядывал в гости. Рядом шел Лу в клетчатой рубашке, как обычно взлохмаченный, с трехдневной рыжей щетиной, и говорил, что Раст может не возвращаться домой, может переночевать у них сегодня, и завтра, пока дома все не утрясется.
Ноги казались легкими. Раст обернулся на ходу и увидел, что позади у огромного стеклянного купола стоят, держась за руки, Смирновы и машут ему вслед — загорелые, русоволосые, в белых летних комбинезонах.
— И ты можешь ничего не рассказывать, если не хочешь, Стиви. Я не буду спрашивать. Я же твой друг, — сказал Лу. — Мы же друзья. Стиви?
Голос его стал вдруг слабым и хриплым. Раст открыл глаза и сел. Он, кажется, почти не дышал, пока выбирался из гамака, чтобы взглянуть на Джеггинса.
— Стиви? Стиви, сколько я спал? Ты прости меня, я все сейчас починю. Разбудил бы меня раньше, чего не разбудил…
— Отдохни еще, Лу, — сдавленно проговорил Раст, сжимая его теплые пальцы. — Все хорошо. Честно, все хорошо, все окей, сюда никто не сунется. Расскажу тебе потом, ты не поверишь, Лу.
В горле было горько, и Раст посмотрел в сторону на всякий случай, хотя Джеггинс уже послушно закрыл глаза.
Смирновы спали в своих гамаках на спине, раскинув руки, и их ладони соприкасались в воздухе, маленькая женская и широкая мужская.
Снова Раст проснулся от шума машин снаружи и криков, чего-то похожего на арабский с привизгами, и сел, услышав длинное русское ругательство.
Смирнова уже босиком брела к выходу из купола, кажется, даже не открывая глаз.
— У них могут быть раненые, — пробормотала она, цепляясь за крепление гамака Раста, чтобы удержать равновесие.
Но пушки у них будут точно. Много пушек. И это могут быть наемники — за ними. Вот черт.
Смирнов снова выругался, уже короче, и поднялся следом. После первого же шага он тяжело оперся рукой на термобокс, но не остановился, и уже по-английски пробормотал что-то вроде «начнется сейчас, женщины не вещи, люди не товар, еле отвязались в прошлый раз».
Мысли в голове у Раста быстро вспыхивали и гасли, в такт частым ударам сердца. Надо сидеть тихо и не упустить шанс вовремя смотаться, если что, хоть на этот-то раз, вот и все, какая еще благодарность, не этим же фрикам, сами справятся, а если нет… Ничего постыдного, обычное человеческое благоразумие.
Только увидев рядом хмурого Гарсиа с пистолетом, Раст окончательно понял, что сам стоит на ногах и почти успел догнать этих двоих. И откуда это взялось в нем? Или всегда где-то было? Железные опилки вперемешку с древесной трухой, как в старых сказках миссис Джеггинс. И угораздило ведь его наткнуться на такой магнит.
Следующий вдох получился глубоким, почти спокойным, и сердце уже не колотилось так бешено.
Окей. Всего один раз. Там ведь могут быть раненые. Можешь — протяни руку.
Федя сказал, что вначале нужно рассказать о себе. Меня зовут Софья Почемучкина. То есть зовут по-настоящему Софья. Почемучкиной меня прозвала мама. Когда я была совсем маленькой, постоянно ее спрашивала:
«Почему?»
Мама говорила, что это первое слово, которое я сказала. Другие дети говорят «мама», а я — «почему». А когда я научилась ползать, а потом ходить, то задавала этот вопрос всем, кого встречу. Маме говорят:
— Ой, какая у вас хорошая девочка! Как ее зовут?
А я говорю:
— Почему?
Мама говорит:
— Ее зовут Софья.
А я говорю:
— Почему?
Мама мне отвечает:
— Тебя папа так назвал. В честь знаменитой ученой.
А я опять:
— Почему?
И мама начинает снова и снова рассказывать об ученой, в честь которой меня назвали. А я твержу:
— Почему?
Других слов ведь пока не выучила.
И только когда выросла, стала большой и мне исполнилось пять лет, мне подарили Федю. На все мои «почему?» у него есть ответ. Почти на все. Поэтому когда он чего-то не знает, я все равно спрашиваю:
— Почему ты не знаешь?
Такая вот я Почемучкина.
Когда я была еще совсем маленькой, то думала, что в ракете живут космонавтики. Ракета — как настоящая. Очень похожая на те, которые летают в космос. На Луну, на другие планеты. Она стоит на полке рядом со столом, за которым работает мама. И я подумала: когда мама там сидит, космонавтики за ней подглядывают. Точно так же, как я. Накроюсь одеялом с головой, сделаю дырочку и смотрю.
Космонавтикам одеялом не надо покрываться. Они подглядывают сквозь иллюминаторы. Стекло в иллюминаторах темное, внутрь не заглянешь. А изнутри все должно быть видно.
И мне очень захотелось с ними поиграть. Мне и с ракетой хотелось поиграть, но мама строго-настрого запретила ее трогать. Я расплакалась, но это не помогло. Вообще-то, я никогда не плачу. Только если мне очень-очень чего-то хочется. Но мама все равно сказала, что ракета — не игрушка. Она сказала, что я ее могу сломать.
