Stabat Mater полностью

Удивительно – узнав про мятеж в хосписе, я успокоилась. Все тревоги и страхи покрыла простая радость от того, что скоро увижу Алешу. И первая мысль – как же я поеду к нему с пустыми руками!.. И что же теперь – тратить время на магазин? Может, взять что-нибудь в подарок из моего кабинета?.. Тьфу ты, какая чушь! Ну что я оттуда возьму? Малахитового медведя с письменного стола? Бронзовую нефтяную вышку из сувенирной витрины?.. Нет, в этом углу моей жизни не найти ничего, чем я могла бы порадовать сына. Ничего! А ведь именно в таких углах прошла вся моя жизнь. При том что у меня никого нет, кроме Алеши, а у него никого нет, кроме меня. Сколько времени я выкраивала для него? Полчаса в день? Двадцать минут?.. А сколько дней вообще его не видела?.. И сейчас, когда я живу без Алеши уже полгода – конечно, страшные полгода, – как же стыдно признать, что я привыкла жить без него, что всегда так жила! И как горько теперь, когда уже ничего не вернешь!.. Мой отец тоже работал дни и ночи напролет, но при всей своей занятости находил для меня гораздо больше времени!.. Помню чудесные дни в парке на Лонг-Айленде, куда он возил меня. До сих пор могу напитаться от них солнцем и счастьем, до сих пор могу ощутить силу папиных ладоней на моих плечах, когда мы летели вниз в самом первом, самом жутком вагончике американских горок, поспорив на мороженое, что я не закричу, – и я не закричала!.. Сколько мне было, когда папа работал в Нью-Йорке? Семь… Восемь… Как сейчас Алеше…

В сумке звякают друг о друга три фотографии в рамках – Алеша; я с Алешей; папа с мамой. Вот и все, что я взяла из моего кабинета, – из той жизни, которая проглотила меня когда-то, как слепой прожорливый кит, и вот выплюнула на берег Москвы-реки – почти без сил, без будущего… И, Боже, как глупо будет, если я сейчас потрачу драгоценное время на поиск какого-нибудь никчемного подарка! Время, которое я так и не подарила Алеше и уже не смогу подарить… И некогда разбираться, как теперь вызывают такси. Нужно просто шагнуть на дорогу и поднять руку. Я еду к Альке!..

– Может, прямо туда, к подъезду? Тут вроде можно проехать…

– Не нужно, я дойду.

– Ладно, как скажете… Эй, погодите-ка…

Паренек-таксист беспардонно разглядывает меня. Сейчас скажет, что лицо знакомо. Хотя вряд ли. Ему лет двадцать. Такие телевизор не смотрят. И в интернете ему на меня негде наткнуться…

– Погодите… Слишком много денег дали.

– Других у меня нет.

– А у меня сдачи не будет. Может, картой заплатите?

– А можно?

– Ну да. У меня терминал.

Сует мою карту в какую-то подозрительную коробочку:

– Вот. Готово.

Надо же – как все изменилось…

Выхожу из машины. На минуту останавливаюсь перед покосившимися воротами. Сжимает горло волнение. И еще – незнакомое, новое чувство, что я – никто. И – нигде. Я никого не предупредила, что приеду. Пыталась связаться с главврачом, но не дозвонилась до него. А в регистратуре со злостью сказали, что его второй день не могут разыскать. И тогда я вспомнила про священника, с которым говорила по телефону. В том разговоре он показался мне рассудительным и сердечным человеком. И он – среди тех, кто подписал обращение против закрытия хосписов. Но его телефон я не знаю. Остается надеяться, что сейчас он где-то здесь, в хосписе. Наверняка утром у него была служба, ведь сегодня праздник – Вербное воскресенье.

Подхожу к хоспису… Господи, что за чудовищный дом!.. Бывшая усадьба Баркова-Бельского. Намного ужаснее, чем на фотографиях! Видел ли Алеша этот дом снаружи, когда его привезли сюда? Если видел – как же ему было страшно!.. Даже черные двери главного входа – и те зловещие… Определенно, что-то нехорошее случилось с людьми, если они стали строить для себя такие дома!..

В вестибюле полно народу: трое с нашивками «Охрана», четверо полицейских, угрюмый мужчина в штатском, похожий на боксера из-за перебитого носа, еще несколько мужчин и женщин. Вижу, что разговор идет на повышенных тонах. Полицейский капитан нервно выговаривает что-то хмурому «боксеру», а тот рубит воздух ладонью, будто обозначает какую-то границу. На меня охранники даже не смотрят, и я свободно вхожу в хоспис. Я – никто. И это – хорошо, это – мой панцирь. Ведь страшно представить, что думают обо мне в этом хосписе, каким чудовищем считают. Если бы они заранее знали, что я приеду, не удивилась бы выстроенному для меня живому коридору позора, полному молчаливой ненависти… А может быть, и не молчаливой, учитывая то, что здесь назревает. Ведь я – из тех извергов, которые приносят детей в жертву… А разве не так! Как я смогу доказать, что использовала все легальные средства, пытаясь помешать закрытию хосписов, что рвалась выступать на Совете и в Думе, что пыталась обратиться напрямую к Б. Б. Да и что толку доказывать! Рвалась, да не дорвалась. Пыталась, да не допыталась… А потом трусливо, нечестно, ненавидя себя, договаривалась, чтобы Алеша остался здесь на особом положении… Но если бы они знали, если бы только знали – что стоит за этой подлостью и трусостью!