Stabat Mater полностью

Вдруг поняла, что слишком сильно сжимаю Алькину руку, и отпустила, схватилась за ограждение кровати и все-таки сделала тот убийственный вдох. А дальше боль уже сама знала, что со мной делать… Время растянулось и ныло, как струна, готовая лопнуть. Я чувствовала, что меня охватывает не просто невыносимая боль, а боль, превращающая секунды в часы. И тысячу раз в секунду я жалела, что нахожу в себе силы не терять сознание. Но понимала, что этого делать нельзя – тогда я не смогу помочь Альке, тогда – всё напрасно. И в полузабытьи уже не отличала, что терзает меня – безжалостная боль или болезненная жалость?.. И было так больно, что я корчилась на полу, сворачивалась клубком, стараясь как-то уместить боль в себе, найти положение, при котором станет легче… Но разве я не знала, что так будет? Конечно, знала. Потому что решилась помочь Альке любой ценой… Но, Боже, как несправедливо! Где моя награда? Где то ликование, о котором говорила Вероника? Где радость от чудесной возможности избавить Альку от страданий? Дайте мне почувствовать ее хоть на мгновение! Утешьте меня ей хоть напоследок!..

Потом начались вспышки и провалы. Кажется, я пыталась встать, каталась по полу, ползла к двери, чтобы позвать на помощь. Потому что должен был быть кто-то, кто оторвет меня от Алькиной боли. Но никого не было… А я уже не могла терпеть – даже помня, зачем я терплю, даже помня про Альку… Светлых вспышек становилось все меньше, сознание заливала чернота. И стало казаться, что боль слабеет, но я подумала – это оттого, что все у меня внутри обуглилось, спеклось, и черному огню уже не добраться до живой плоти. И только там, где было сердце, нестерпимо горел и никак не мог догореть кусок раскаленного угля… Потом я почувствовала, что кто-то приподнимает меня, придерживая за шею, и дает мне попить прохладной воды из пластикового стаканчика… Я хорошо запомнила ощущение мягкого края этого стаканчика меж моих губ. И едва первые капли просочились в мой рот, я стала жадно глотать, а сама обреченно понимала, что воды в этом крошечном стаканчике ни за что не хватит, чтобы погасить такую боль… Но вода пролилась в меня – как мне показалось, медленно и плавно, как текут большие реки, и боль не то чтобы погасла, а, скорее, растворилась в ней… И я ощутила, как рука под моей шеей осторожно придерживает меня, как держат младенцев, и медленно кладет на пол, и отпускает…

А потом долго ничего не было, пока не зазвучал тихий голос священника, который молился надо мной…

Вот и сейчас он говорит где-то близко:

– Мария Акимовна, это я, Глеб. Если слышите меня, сожмите мою руку.

Сжать его руку? А где она? Я понятия не имею, где мои руки, не то что его!..

– Отец Глеб, что с ней? Что с ней? Где все?..

Новый голос. Знакомый голос…

– Господи, Вероника! – священник кричит так, что звенит в ушах. И что-то загремело – наверное, он вскочил и опрокинул табурет… – Ника, откуда…

– Потом! Потом! Что с ней?..

– Без сознания.

– Сама вижу, ч… вас возьми! А показатели?.. Почему монитор не работает?.. Ах да, электричество… А врачи? Где врачи?!

– Дина Маратовна побежала за Костамо. Кажется, Мария Акимовна стала реагировать… Пытается отвечать…

– Мария! Мария! Это я, Ника! Я здесь. Все хорошо. Я позабочусь об Алеше. Он спит. Ему не больно. Я буду с ним. Буду с тобой. Все хорошо…

Боже, спасибо! Наконец нашелся тот, кто сказал об Алеше. Наконец Вероника здесь! Теперь не страшно…

Вдруг чувствую: та-та, та-та, та-та… Кажется, это – мое сердце.

Мысли роятся, не дают спать. Хорошо хотя бы, что сегодня меня будят не только тревожные мысли. Есть и радостные – Вероника нашлась, услышаны наши молитвы!.. Последние дни тревога за нее сжимала сердце. Но переживал я еще и за Ивана Николаевича. Он буквально изводил себя, задыхался от волнения. И все рвался искать Веронику. Куда? Как? Полицейские выпускают через оцепление всех, а обратно не впускают никого. Если бы он ушел, то так и остался бы снаружи. Хотел выбраться через подземный ход, который показала ему Вероника, но не знал, где она прячет ключ от наружной двери… Что мы могли сделать? Нас отрезали от внешнего мира, заглушили связь. Яков Романович говорил с майором, который командует оцеплением, просил разузнать о Веронике по полицейским каналам. Майор оказался отзывчивым человеком, обещал помочь, но так ничего и не смог выяснить. Или солгал, что не смог.

Оставалось только молиться о спасении Вероники. И мы молились – буквально ночи напролет. Но я-то привычен к долгим молитвам, а вот Иван Николаевич… Прошлой ночью я видел: он что-то бормочет, стоя на коленях, а сам спит. И, как я разобрал, бормочет уже не молитвы, а какие-то стихи… Только под утро мы уходили из храма, чтобы немного поспать, – я к себе в ризницу, а Иван Николаевич – в подвал, где он ждал Веронику. Он был уверен, что если она вернется, то только через тайный ход. И вот так и случилось – Господи Боже, слава Тебе!..