– История странная, сам не знаю, как отнестись… Я всю жизнь в храмах работаю, по фрескам… Верующий, конечно… Внучка у меня. Мы с женой с трех лет ее растим. Дочка и зять погибли – авария. Внучке сейчас семь. Уже полгода у нее СГД. Слышали, наверно? Это не лечится. Теперь она тут, неподалеку, в больнице для таких детей… Жена с ней почти все время. А я не могу. Чуть зайду в палату – плачу. Так жалко, вы не представляете… У вас-то есть детки? Нет? Ну, если будут – дай им Бог здоровья и чтоб никогда такое не пережить… И вот три дня назад – сон. Будто я вхожу туда, в больницу, а там вдруг так светло, чисто. И будто все окна открыты и все двери. И нет никого. Я вроде испугался – куда их всех увезли? Иду. Вот палата, где Даша, внучка… Дверь распахнута. Я вхожу, вижу – Дашка там. А в палате – ни мебели, ни кроватей. Дашка стоит в пустой комнате и будто меня ждет… Пижамка на ней детская – та, из которой давно выросла, а теперь вроде как опять новая и впору… И вот я вижу, что в руках у нее чаша для причастий, потир. А она улыбается так тихо, спокойно и говорит: «Это – для меня». И чашу показывает. И еще раз: «Для меня». И я сразу понимаю: надо ее причастить, об этом она просит… И вот в тот же день узнаю! что нужно ехать сюда, в монастырь, смотреть фрески. Приезжаю, вхожу в ворота. Никого. Поднимаюсь в надвратную церковь и вижу: там вы стоите и в руках у вас – потир, один из тех, что в тайнике нашли. Вы так внимательно его разглядывали, что меня не заметили. А я – тихонько назад. И тут все у меня соединилось. Получается, что вы здесь – один священник на всю округу. И больница здесь рядом, в десяти минутах…
Он наконец поднял глаза и посмотрел на меня.
Я спросил осторожно:
– Вы хотите, чтобы я причастил вашу внучку?
Николай кивнул, продолжая смотреть мне в глаза. В его взгляде не было просьбы, скорее – уверенность, что иначе никак нельзя.
К тому времени я был рукоположен недавно. Дважды в неделю служил в маленькой церкви в Замоскворечье на пару с пожилым опытным дьяконом, на котором лежала большая часть службы, – вот и вся практика. Я как-то сразу смутился и, может быть, даже начал отнекиваться, если бы Николай не завел речь о деньгах:
– Я понимаю, это треба, она денег стоит, я заплачу…
И тогда я торопливо замотал головой, замахал руками – дескать, что вы, какие деньги! Только объяснил, что мне нужно съездить в свой храм, чтобы взять запасные Дары, нужную утварь и облачение.
Он сказал:
– Давайте я тогда хоть за такси… – Полез в карман, но я отмахнулся – потом, потом…
Мы условились, что я причащу его Дашу в тот же день.
Уже уходя, он оглянулся и после еще одной напряженной паузы сказал:
– Извините, а имя ваше как?
– Глеб.
– Отец Глеб, я вот еще что… Я тогда за рулем был. Пристегнутый. А они – нет. Я не проследил… Тяжело это все… – Сгорбился еще больше в низком проеме и вышел из кельи.
И вот уже вечером мы с Николаем шли по коридору хосписа.
В первый раз я вдыхал этот воздух – густой, тяжелый, даже не разделяемый на отдельные запахи, а просто весь давящий, гнетущий. В первый раз слышал отчаянный звон на сестринском посту – тревожно-пустом, потому что сестры ушли к тем, кто позвал раньше.
Я был в рясе и клобуке. Хотя без них вполне можно было обойтись. Но как же, я ведь священник, и это – причастие… Из-под рясы выглядывали и шуршали о подол зеленые бахилы. Я чувствовал себя неловко под взглядами врачей, сестер и детей, встречавшихся в коридоре. Больно кольнуло, что все дети смотрели на меня со страхом. Некоторые и вовсе шарахались, как от черного привидения. Тогда я впервые увидел, что в больнице священник воспринимается почти как вестник смерти. С тревогой думал, что сейчас девочка, которую я должен причастить, тоже отшатнется от меня и, может быть, даже от самого причастия…
На груди у меня висела старинная, почерневшая серебряная дароносица, которую мы с молитвой собрали вместе с дьяконом. Он было хотел сопровождать меня, но я сказал, что сам справлюсь.
Перед входом в Дашину палату я остановился, коротко помолился и толкнул дверь. Сердце колотилось так, что я невольно придавил его дароносицей, чтобы утихомирить.
Верхний свет в палате не горел. Слабая лампочка над входом не могла рассеять сгустки теней в углах. Черно-серое небо и черные верхушки елей за окном едва угадывались. Я вдруг словно увидел со стороны, как вхожу в своей черной рясе в эту комнату и делаю здесь все еще темнее. В палате стояли три пустые кровати. Две из них были заправлены, на третьей лежал свернутый матрас. На четвертой ровно, как по стойке смирно, лежала Даша, до груди укрытая одеялом с отвернутым краем белой простыни. Я разглядел: на девочке была белая футболка с короткими рукавами, руки, почти такие же белые, вытянуты поверх одеяла, бледное лицо с закрытыми глазами обращено к потолку. Даша казалась частью аккуратно заправленной постели.
