Рядом на стуле, склонившись и уперев локти в колени, сидела женщина в накинутом на плечи белом халате. Услышав, что мы с Николаем вошли, она обернулась. Черты ее лица показались мне восточными – темные брови под темной челкой, черные глаза, крупный нос. Она посмотрела на меня, потом на Николая. Ничего не говоря, качнула головой.
– Опоздали, похоже, – услышал я сзади голос Николая.
И в этот момент Даша зашевелилась. Под одеялом обозначились согнутые колени. Легко, словно кто-то толкнул ее в спину, она села на кровати. Взгляд открывшихся глаз был обращен на меня. То, что секунду назад она лежала, сливаясь с белой постелью, теперь казалось игрой в замри-отомри – будто, подглядывая из-под полусомкнутых век, она только и ждала, когда я войду, чтобы сразу «отмереть». Я увидел, что на голове у нее тонкая вязаная шапочка. Не сводя с меня глаз, Даша поправила выбившуюся из-под шапочки прядь рыжих волос. Я разглядел на ее лице россыпи веснушек – тоже, вероятно, рыжих, но сейчас, при этом тусклом свете – бледных, едва заметных. Ее внимательный, но тихий и спокойный взгляд и это движение, которым она поправила волосы так просто и буднично, в одну секунду изменили все – мрачное, темное, болезненное напряжение исчезло. Так бывает во время пробуждения, когда стряхиваешь плохой, тревожный сон.
Дальше я все делал тоже просто и буднично. Взял из оцепеневшей руки Николая свой баул, достал оттуда парчовый плат и покрыл им пустую тумбочку рядом с Дашиной кроватью. Потом снял с шеи дароносицу и поставил ее на плат. Рядом положил небольшие аналойные крест и Евангелие. Достал из баула черную епитрахиль и надел ее. Надел и замотал шнурами поручи.
Женщина, не говоря ни слова, поднялась со стула и встала рядом с Николаем. Мне показалось, она обошла меня с опаской, сохраняя бо́льшую дистанцию, чем нужно.
Даша сидела на кровати с прямой спиной, держа руки на согнутых коленях. Я видел, какая у нее красивая, по-балетному длинная шея, продолжающая стройную линию спины. Она смотрела на меня с каким-то безграничным доверием, а когда я приблизился, прикрыла глаза и опустила голову. Она наперед знала, что нужно делать. Я накрыл ее епитрахилью и лишь теперь нарушил молчание, произнеся разрешительную молитву. Так же спокойно и просто Даша поцеловала поднесенные мною крест и Евангелие. С молитвой я раскрыл створку дароносицы, положил в маленький потир частицы Тела с Кровью Христовой… Даша сидела все так же прямо, держа ладони на коленях, но стоило мне тихо сказать: «Руки…» – и она сразу поняла, сложила руки на груди крестом. И тогда я прочел «Верую, Господи, и исповедую…» и «Вечери Твоея тайныя…» и причастил ее. А она коротко вздохнула и легла на кровать, но теперь – на бок, положила ладонь под щеку и закрыла глаза – тихо и спокойно, как усталый человек, наконец добравшийся до постели.
А я неторопливо причастился сам, опустошив чашу, потом собрал всю утварь, направился к двери и, прежде чем выйти, остановился перед Николаем и его женой. Они стояли в оцепенении – кажется, так и не шелохнулись за все время. Оба смотрели мимо меня – на спящую Дашу.
– Помоги, Господи, – сказал я им и вышел из палаты.
В коридоре меня догнал Николай.
– Отец Глеб, отец Глеб, – твердил он и пытался что-то сунуть мне в ладонь.
Я молча замотал головой и, наверное, посмотрел на него так, что он смущенно отдернул руку.
Николай был вроде как не в себе, шел рядом и вполголоса бормотал:
– Да что же это… Да как же…
И вдруг с какой-то необычной для него решительностью шагнул вперед и заступил мне дорогу.
– Погодите… Тут вот что… Тут же храм. Только в нем никто не служит… Пойдемте, я покажу.
В тот раз я не запомнил дорогу. Я шел и удивлялся тому, что дети в коридорах теперь почему-то смотрят на меня без страха. Потом понял, что, наверное, просто улыбался. Я чувствовал себя странно. Как поется в псалме, «был как бы видящий во сне». Происходило что-то необыкновенное, и я был частью этого необыкновенного, но воспринимал все как должное – спокойно и радостно. И когда мы вошли в пустой храм, почувствовал, что меня здесь ждут. У икон теплились лампадки, в нишах горели неяркие лампы, было чисто и даже сглаженные временем каменные плиты пола казались влажными, будто кто-то только что закончил уборку. Позже я узнал, что здесь время от времени наводит порядок Нина Львовна – пожилая верующая санитарка, она же покупает масло и следит за лампадками – сама, по зову души. И то, что этот пустой храм без священника, без прихожан был необъяснимо обжитым, я расценил тогда как продолжение чудес.
Николай оставил меня одного. Я прошел в алтарь и увидел, что там тоже чисто. Жертвенник, престол и вся утварь на них покрыты белыми простынями, и, заглянув под простыни, я увидел, что все на своих местах… Никогда и никуда я прежде не входил с таким полным, несомненным чувством, что пришел домой. И не просто пришел – вернулся!
