Рита встает с кресла, надевает безрукавку и платок, поворачивает голову, смотрит на меня, и я с изумлением замечаю, насколько преобразил ее этот платок. Рита не намотала его как попало, по-деревенски, а накинула на голову и свободно обернула вокруг шеи – будто всю жизнь только и делала, что наряжалась в такие платки. В теплом свете свечи ее лицо, обрамленное белой тканью, перестало казаться бледным и болезненным, глаза заблестели, и вся она вдруг стала не просто уместной здесь, в этом разоренном храме, но даже как будто главной.
Ваня тоже изумлен Ритиным преображением. Он восторженно шепчет мне в ухо:
– Надо же! Ты только посмотри на нее! Рафаэль…
– Нет, – шепчу я. – Еще раньше. Боттичелли…
Теперь Ваня с восторгом таращится уже на меня, и я не могу сдержать раздражения:
– Ванечка, я тебя, кажется, уже просила: хватит балдеть от меня, как от говорящего шимпанзе! Я не собираюсь казаться глупее, чем есть, даже чтобы польстить чьему-то самолюбию…
Священник начинает что-то тихо говорить Рите и Лёньке, их головы склоняются и почти соприкасаются над книжкой Евангелия, которую священник держит в руках. Рита и Лёнька чуть кивают – похоже, отец Глеб рассказывает, что они будут делать.
Сквозняк колеблет пламя свечи. Я смотрю на тонущую во мраке церковь. По стенам ползают кривые членистоногие тени от строительных лесов. Вверху зияет непроглядный провал – свет не в силах дотянуться до высоких сводов. В пустых прямоугольниках иконостаса оживают, двигаются и вновь замирают сгустки тьмы. Неожиданно чувствую холодок волнения. Я-то, в отличие от Вани, в детстве боялась темноты и живущих в ней тварей, хотя стыдилась этого ужасно, старалась, чтоб никто не узнал о моей позорной слабости… Давно уже не долетали до меня отголоски тех давних тайных страхов – даже когда я одна бродила по подземельям хосписа. И вдруг сейчас… Странно…
Некстати или как раз кстати вспоминается Гоголь и его «Вий» и то, что цензоры изъяли из рукописи несколько страниц – настолько страшным показалось им описание нечисти, лезущей в церковь к бедному Хоме Бруту. Когда-то один мой сокурсник по психфаку писал диплом «Компульсивные фобии Гоголя» и упорно искал в архивах эти вымаранные ужасы, да так и не нашел. Он стал единственным на курсе, кто провалил диплом, а через пару лет и сам загремел в психушку. И поделом – нечего лезть в такие вещи, если ты не Гоголь… Да даже если и Гоголь.
Священник начинает читать молитвы. Сначала – что-то про небесного утешителя, потом – длинную, настойчивую, как заклинание, и, кажется, очень древнюю молитву про беззаконие и рождение в грехе, про какие-то смиренные кости, про дух, живущий в утробе, про алтари и жертвы… Священник читает негромко, но слова молитвы множатся гулким эхом, бьются в темноте под сводами… Я вдруг перестаю понимать размеры храма, кажется, что над нами черный колодец, вертикальный тоннель, уходящий в никуда…
Смотрю на священника. В его руке нож с выдвигающимся лезвием. Он хочет разрезать пленку, скрывающую крест… В следующее мгновение вздрагиваю от испуга, потому что Ваня вцепляется в мой локоть так, что делает мне больно. Поворачиваю голову, стараюсь разглядеть в полутьме Ванино лицо и вижу, что он не в себе: губы дрожат, глаза безумные. Сразу вспоминаю, что таким я увидела его в первый день нашего знакомства, когда он метался по хоспису в поисках выхода…
Господи, ну почему? Почему опять?..
Мне с каждым днем становилось лучше… Сегодня утром прошел проклятые ворота перед хосписом совсем без страха – прошел и даже не заметил. Думал про Нику. Точнее – не знал, что и думать. В каком-то счастливом смятении вспоминал ее поцелуй – ее горячие губы, не похожие ни на что на свете… Пусть – только минутный каприз, пусть даже из жалости, пусть что угодно!.. Кто я для нее? Да все равно! Главное – не «кто», а «для нее»! Сначала я чуть не расплакался из-за дурацкого клоунского носа, который напялил и забыл снять, – и зачем только он мне попался, откуда он вообще взялся в цветочной лавке, где я покупал лилию?.. Но потом вдруг понял, что раз она поцеловала, получается, я нравился ей с этим носом, и, значит, спасибо ему!.. И вот я шел и думал о Нике и на проклятые ворота оглянулся, только когда они уже были позади. И даже вздрогнул запоздало – скорее от удивления…
Целый день я не уходил из хосписа, зная, что Ника где-то рядом. Придумывал, как бы увидеть ее, чтобы только не показаться навязчивым, не перечеркнуть то утреннее, что возникло между нами, что мелькнуло в ее глазах, когда, поцеловав меня, она вдруг посмотрела так по-новому – как… как на человека, чувства которого нельзя задевать походя. Она как будто сама испугалась этого поцелуя. Испугалась, что я как-то не так пойму ее и даже что она может обидеть меня этим непонятным поцелуем. Глупая! Глупая! Для меня как раз эта непонятность – дороже всего. За ней – то самое чудесное «как пойдет», сказанное ею в подземелье при нашей первой встрече.
