Какой был день!.. Какие замечательные, длинные, исполненные смысла часы разговоров с отцом Глебом. Какое глубокое понимание им Кириона, его поисков и терзаний, какое глубокое сопереживание тяжелой и опасной жизни первых христиан, какое уважение к их мужеству и восхищение чистотой их веры!..
А какой счастливый закат в Никиной беседке, когда я смотрел на город, и не боялся его, и впервые видел в нем не бездушную машину, перемалывающую людей, а увлекательный лабиринт – да, запутанный и сложный, а где-то, наверное, и вовсе непроходимый, но все же манящий, таящий тысячу возможностей. Как остро и радостно мне захотелось доказать Нике, отцу Глебу, самому себе – но прежде всего Нике, конечно же, Нике, – что я чего-то стою, что я что-то могу!..
Но теперь, в этой разгромленной церкви, снова подступил страх, вылез из пустых дыр иконостаса, разлился желтым ядом от трепещущей свечи. И даже знакомые слова псалма показались зловещими, полными тревоги и темных предчувствий. И когда я увидел в руке отца Глеба нож, занесенный над обернутым в пленку распятием, мне стало так худо, что я готов был заорать: «Не надо!» Мне вдруг показалось, что рассеченная пленка разверзнется раной и хлынет кровь, и зальет храм, и выплеснется мне под ноги…
Ника заглядывает мне в лицо, шепчет, чтобы я отпустил ее. Отпустил? Куда?.. Господи! Я вцепился в ее плечо, и она пытается высвободиться. Я разжимаю пальцы. Ника обнимает меня за плечи, легонько трясет и шепчет в самое ухо:
– Ваня! Ванечка! Что ты?..
Я закрываю лицо руками. Чувствую, как Ника гладит меня по спине, по затылку, успокаивая, как ребенка. Боже, какой стыд!..
Поворачиваюсь к ней, шепчу:
– Ника!.. Если б ты знала, как плохо быть психом!..
– Ваня, – торопливо шепчет Ника, – я знаю это не хуже тебя. Но сейчас не надо… Пожалуйста, не надо их пугать – Риту и Лёньку, у них и так хватает страхов.
Пленка на распятии уже разрезана крест-накрест. Отец Глеб разрывает ее, высвобождая фигуру Христа. И эта темная фигура заставляет мое сердце сжаться – но уже не от страха и не от стыда. В этом открывшемся распятии я сразу узнаю копию чудотворного Годеновского креста, к которому мы ездили много лет назад всей семьей, когда мама была еще жива.
…Вот мы выезжаем из Коломны, едем по тряской дороге на маленькой машинке, нас везет один из отцовских прихожан. Я сижу на заднем сиденье, втиснутый между отцом и мамой. Все нутро машинки заполнено густым, щекочущим ноздри запахом духов, исходящим от жены прихожанина. Она сидит вполоборота на переднем сиденье и все говорит, говорит что-то отцу низким, почти мужским голосом. Замолкает, только чтобы схватить воздуха, и опять говорит, говорит – что-то очень радостное… Еще совсем темно, и ее пышные белые волосы вспыхивают в свете встречных фар золотым качающимся нимбом. А мужу, сидящему за рулем, как будто стыдно за ее болтовню. Он говорит смущенно и укоризненно: «Ну, Шурочка… Шура…» Но ее не остановить, как будто она всю жизнь копила слова, чтобы выплеснуть их сейчас на отца.
А я необыкновенно, невероятно, до слез счастлив! Темнота, и скорость, и тряска, и отец с мамой, тесно сидящие с двух сторон, и голос жены прихожанина, старающейся перекричать звонкий мотор, и тысяча ее радостных слов, застревающих в плотном парфюмерном воздухе, создают вокруг меня волшебную защиту. И если бы кто-то сказал мне: вот так ты будешь ехать всегда, это и есть твоя жизнь, – то я бы расплакался от счастья.
Накануне вечером, за ужином, я слышал, как отец рассказывал маме про эту тетю Шуру – как она, едва переехав с мужем в Коломну, сразу, в первый же день, пришла в нашу церковь, и первые ее слова, обращенные к отцу, были: «Батюшка, я так люблю Иисуса Христа!»
Отец удивился и растерялся и не нашел ничего лучше, чем спросить: «А за что же вы Его так любите?»
«Ну как же! Он ведь был такой красивый, молодой, такой добрый. И так страдал, так рано умер. Жалко Его!»
– Сначала меня покоробило, – говорил отец. – Пошлость какая-то получается, вроде как в романсе: «Она его за муки полюбила…» Но, знаешь, – отец посмотрел на маму, потом на меня и задумчиво прибавил: – Несколько дней меня не отпускали ее слова, и вдруг я понял, что в этом и есть вся суть христианства. Да-да! Любить и жалеть. Любить и сострадать. Если и Христос нас этому не научит, то уже – никто.
