Иду на пост, беру свою сумку и возвращаюсь к Рите. Она красит ресницы моей тушью при свете моего телефона и глядя в мое маленькое зеркало. Подмечаю, что делает она это довольно ловко и уверенно. Чтобы она не переборщила с макияжем и не испортила свой облик возрожденческой девы, беру карандаш и сама подвожу ей глаза – совсем чуть-чуть. Потом пробегаюсь по ее щекам кистью с румянами.
В палату всовывается Лёнькина голова.
– Ну, вы чего тут?.. Рит?..
– Лёнька, я же просила!.. А ну кыш отсюда! Жди у церкви. Только на глаза никому не попадайся.
Следом за Лёнькой выхожу из палаты. Саша-Паша на посту корпит над своей частью журнала. Под яркой настольной лампой сквозь розовые волосенки просвечивает его розовая лысинка, в ушах блестят стразы. Подхожу.
– Ну, как там мальчишка?
– Уснул, – вздыхает Саша-Паша. – Предельной дозы еле хватило.
Рукава робы у Саши-Паши закатаны. Из-под левого рукава выглядывает густо-черная татуировка – кажется, какой-то готический сюжет. Перехватив мой взгляд, Саша-Паша повыше задирает рукав:
– Ничка, зацени новую татуху. Недавно набил. Как тебе?
На его бледном безволосом предплечье корчится демон с драконьими крыльями, падающий с неба в косом луче света. Вспоминаю, что где-то вроде видела такого…
– Это ж Доре! – приходит мне на помощь Саша-Паша. – Гравюра из Библии – падение ангела… Класс, а?.. Слушай, Ничка, так прикольно было: на днях я дежурил, возился с кем-то, капельницу ставил, а тут наш поп в палату зашел. Увидел мою татуху – его аж передернуло! – Саша-Паша хихикает, показывая мелкие желтые зубки, которые давно просятся к стоматологу.
Этот фиглярствующий Саша-Паша кажется вопиюще неуместным в нашем печальном заведении и раздражает здесь всех… Но однажды я подсмотрела, как он показывал фокусы, собрав в одной палате семерых детей. Это получалось у него здорово. Дети смотрели завороженно. А нахальная Зося в азарте хватала Сашу-Пашу за руки – хотела раскрыть секрет фокуса с платками и шариками, которые исчезали и появлялись прямо перед ее носом. Но когда в палату мимо меня протиснулась чья-то мамаша, Саша-Паша сразу прервал представление и ретировался. По-моему, он вообще сторонится родителей – вроде бы стесняется их, не хочет смущать своим вызывающим обличьем.
Как-то раз мы вместе дежурили ночью, сидели на посту, пили мой растворимый кофе, и Саша-Паша разоткровенничался:
– Слушай, Ничка, ну что за люди у нас! Ходят все со скорбными мордами. Я понимаю, тут не до веселья. Но детям же и так херово! А мы что делаем? Влил дозу, и отдыхай – вроде как исполнил долг. Милосердие через капельницу! Ох, не знаю, Ничка, не знаю… Не могу отделаться от чувства, что мы что-то упустили – не только по медицине, а вообще по жизни. Вроде как не смогли защитить этих детей раньше, когда еще было можно. А теперь ходим с похоронными рожами, демонстрируем, какие мы сострадательные… А чтобы помочь им, надо сделать что-то такое… Что-то невероятное. Но мы уже не можем – поздно!..
Сейчас я должна предупредить Сашу-Пашу, что отлучусь ненадолго.
– Иди, конечно, – машет он рукой. – Можешь совсем отчаливать – уже двенадцатый час, все спят, смену я сдам…
– Мне надо вместе с Ритой отлучиться.
– С Ритой? – Саша-Паша поджимает губки, грозит мне пальчиком. – Это, надо думать, у них с Лёнькой рандеву. А ты, значит, сводничаешь потихоньку, а? – Он опять хихикает.
Я качаю головой:
– Рита хочет в церковь, со священником поговорить.
– Опа! – Саша-Паша удивленно округляет глаза с ярко-голубыми линзами. – Это в полночь-то?.. Ох, Ничка, не лезла бы ты в эти амурные дела. Дети же все-таки. Добром не кончится…
Любовную историю Риты и Лёньки, разумеется, знает и обсуждает весь хоспис. Но почему-то я уверена, что Саша-Паша не будет трепаться про мое участие в ней.
Иду к закутку, где стоят кресла и каталки, беру кресло, качу к Ритиной палате. Отчего-то меня охватывает щекочущее, озорное волнение, будто и впрямь собираюсь участвовать в чем-то незаконном.
В коридоре, ведущем к церкви, навалены мешки с цементом, доски, ящики с плиткой. Мы протискиваемся по узкой тропинке между ними – я впереди, а следом Лёнька толкает кресло с Ритой.
Дверь снята с петель, а сам проем завешен полиэтиленом. Пробираемся под ним, видим священника и с ним – Ваню. Они о чем-то говорят, оба, как мне кажется, озабочены.
Церковь не узнать. Там, где в несколько ярусов были иконы, зияют пустые фанерные окна. Иконостас теперь похож на учебную стену для пожарников. По всей церкви громоздятся сборные оранжевые леса и штабеля ящиков, валяются ведра, инструменты, банки из-под краски. Из этого разгрома торчат несколько штативов с ярко горящими софитами.
Услышав шуршание полиэтилена, Ваня и священник оборачиваются.
– Ну ладно, вы тут разбирайтесь…
Я хочу уйти, но Ваня подбегает, хватает меня за руку:
– Ника, не уходи… Если только можешь… Пожалуйста…
В сомнении смотрю на Ваню, на священника. А тут и Рита подключается:
– Ника, не… не… не уходи!
