Я знаю эту контролершу – усталую, погасшую тетку, в общем-то вполне доброжелательную – если только это не хорошо надетая маска.
– Добрый вечер, Вероника. Вы одна дежурите?
– Нет. С Александром Павловичем.
– А где он?
– В двадцать третьей палате, я думаю. Там приступ у мальчика не купируется.
– Вероника, почему у вас журнал не в сейфе? Это нарушение.
Я виновато опускаю глаза – ну да, не в сейфе, убейте меня теперь…
Подняв глаза, вижу в руках у тетки пластмассовую баночку. Тетка постукивает по ней ногтем и вопросительно смотрит на меня. Я пожимаю плечами – почему бы нет? Мы идем в дальний конец коридора. Здесь – туалет для персонала, крошечный чуланчик. Вдвоем мы там поместиться не можем, поэтому тетка оставляет дверь приоткрытой и, соблюдая инструкцию, пялится на меня, пока я вожусь с баночкой. Краем глаза вижу, что за спиной у тетки по коридору идет Зорин, отворачивается, демонстрируя деликатность, но я знаю, что он прошествовал тут нарочно – хочет показать, сволочь, что мне от него никуда не деться… Закрываю баночку, наполненную наполовину, и бросаю в прозрачный пакет, подставленный теткой. В пакете уже лежит бирка с моим именем и временем взятия пробы. Тетка срывает защитную полоску и заклеивает пакет. Теперь его вскроют только в лаборатории.
Через полчаса сижу на посту, леплю в журнал контрольные штрихкоды с израсходованных ампул. Саша-Паша все еще в двадцать третьей. С ним там Зорин и дежурный терапевт. Мальчик, с которым они возятся, плохой, надо переводить в терминальное, дети не должны умирать на глазах друг у друга, это высасывает силы из живых, и часто следом умирает еще кто-то – так уже не раз бывало. Но мест в терминальном нет.
Слышу осторожные шаги, поднимаю голову. К посту бредет Рита.
– Ни… Ника, где Лёнька?
– Да потерпите вы! Тут еще начальство шастает. Я сказала Лёньке – после одиннадцати, не раньше.
– А сэ… священник?
– Лёнька с ним говорил. Он будет ждать.
Рита стоит напротив поста, привалившись плечом к шкафу с пеленками и подгузниками. На ней моя футболка Camp Saint Lamb с овечьей мордой и мои пижамные штаны, голубые, с белыми облачками. Своя пижама у Риты была выцветшая и обтрепанная, а казенное белье у нас – как саваны для Хеллоуина…
– Ника, мне сэ… сэ… страшно.
– Страшно?
– Ага…
– Тебе что, плохо?
– Не… нет, вроде бы… Мне страшно, что станет пэ… плохо, что приступ начнется…
– Пойдем, я с тобой посижу пока…
Рите я сегодня ничего не капала, кроме глюкозы и витаминов. Зорин в назначениях написал «по самочувствию», а самочувствие у Риты сейчас неплохое, только вижу, что очень волнуется.
Возвращаюсь с ней в палату. Ее соседки спят, верхний свет выключен, над дверью горит синяя ночная лампа. Сажусь на Ритину койку, Рита пристраивается рядом, кладет голову мне на колени, сворачивается клубочком. Хочу укрыть ее простыней, но она протестует:
– Не… не надо, жарко.
В палате и правда душно, хотя форточка открыта. С улицы долетает глухое ворчание города. Вдалеке бахают фейерверки – у кого-то праздник.
Рита находит мою руку, подсовывает себе под щеку.
– Ни… никогда ни с кем так не сидела…
– Ты родителей помнишь?
– Не-а. Ме… меня маленькой сдали… Ни… Ника, у тебя муж есть?
– Нет, Рита, нету мужа.
– А пэ… пэ… парень?
– Тоже нету.
– А бы… был?
– Был… Давно уже.
– Любила его?
Я задумываюсь – как ответить?.. А чего тут думать!
– Да, любила… Даже слишком, наверное.
– А он тебя?
– И он любил… Только по-своему.
– Это кэ… кэ… как?
– Это значит, мы были разные.
– Разные? Вэ… в чем?
– Да почти во всем… Он, например, считал, что людей нельзя жалеть.
– Пэ… почему это?
– Говорил, что жалость унижает. Если ты человека жалеешь, то как бы показываешь ему, что он ниже тебя, слабее, вообще хуже, чем ты.
– А как же, если бэ… больной? – Рита даже привстает с моих колен.
– А если больной, все равно должен сам справляться, характер проявлять, становиться сильным, учиться выживать, и все такое… Короче, надо только на себя надеяться – всегда и во всем и не ждать ни от кого жалости, а то жалости не дождешься, и будет только хуже…
– Это он так говорил?
– Угу.
– Не… не… неправильно это. – Рита садится рядом со мной. – Неправильно! У нас даже в детдоме был де… день жалости, когда надо сделать кому-нибудь что-нибудь хэ… хэ… хорошее… Слушай, Ника, ты сказала, он любил как-то по-своему. А что, му… мужчины всегда любят по-своему?
– Да, наверное.
– А у нас сэ… с Лёнькой все одинаково. Так мэ… мэ… может быть?
– Может, Рита. Только редко, очень редко. – Я обнимаю ее за плечи. – Вам с Лёнькой просто повезло встретиться, таким одинаковым!
– Ага, – кивает Рита. – Пэ… пэ… по ходу, повезло… Сэ… слушай, Ника, а детей у тебя нет?
– Нет, Рита.
– А мэ… могли быть?
– То есть ты спрашиваешь – делала я аборт?
– Ну… ну да, типа того…
– Делала.
– Это он не захотел ре… ребеночка?
– Это я не захотела. Если бы хотела, родила бы.
– А он зэ… знал?
– Знал не знал – какая разница, – вздыхаю я. – Извини, Ритка, я не хочу об этом.
– Пэ… пэ… прости… Я еще ни с кем не говорила так, пэ… пэ… по-взрослому… Сэ… слушай, я хотела глаза подкрасить.
– Ладно, сейчас.
